Ксенофольклор

Про оми

Был народ кереге.
Раз пришел к народу кереге Черный Господин, спросил — народ кереге, хотите ли вы силы?
Хотим, сказал народ кереге.
И Черный Господин дал им черный свет.
Черный свет не светит, не греет, в груди живет. Тот, кто им владеет, знает языки птичьи и звериные, не болеет, не старится, в три дня заращивает раны, проходит сквозь стены, не пьет молока, не ест белой пищи. А поить черный свет надо слезами или кровью, иначе пойдут по всему телу гнойные язвы и умрешь в муках.
Не сказал об этом Черный Господин. Был народ кереге — стали демоны-сутха. Стали служить Черному Господину денно и нощно, словом и делом, от летнего солнцеворота до зимнего. Полгода службу служат, полгода живут не тужат, а ему все едино — кто бы ни кормил черный свет, все радость.
Раз послал он малого демона-сутха украсть кипень-цветок из сада Белой Госпожи. За огненной рекой, за высокой горой, за темным лесом, за синим плёсом нашел он цветок — а рядом с ним стоит Белая Госпожа, струится белый плат. Тут бы ему и смерть пришла — да Белая Госпожа сорвала своей рукой кипень-цветок, протянула ему. Сжал демон-сутха его в ладони, и утих в его груди черный свет.
Поклонился он Белой Госпоже, прижал цветок к груди и побежал домой. Раздал всем белые лепестки.
Были демоны-сутха, стали народ оми.
Оми ростом невелики, лицом белы, волосом чернявы. Знают язык птичий и звериный, не болеют, не старятся, раны заживляют три дня, проходят сквозь стены. Живут в потайных селениях, ткут шелка узорные, играют на золотых колокольцах. В груди у каждого оми белый лепесток черный свет оборачивает. Оттого нельзя оми видеть зла, слышать зла, совершать зло — порвется белый лепесток, позабудет оми свое имя, станет опять демон-сутха. Убьют его оми со скорбью великою, плакать будут долго, замолчат по всей земле гонги медные, колокольцы серебряные, бубенцы золотые.
Встретишь оми — поклонись со всем вежеством, говори учтиво, поступай по совести — и с чадами, и с домочадцами, и с близкими, и с дальними, и знакомыми, и с незнакомыми, а не то огорчится оми, запереживает, испугается, сердцем заболеет, станет демоном-сутха и убьет всех, всех, всех.

Про айе-шех

«…возле Северных гор живет племя, почитающее огненных птиц айе.
Огненные птицы айе живут в горах, не вьют гнезд и не высиживают яиц, однако же их число остается постоянным. Для этого, когда птице айе приходит время умирать, она спускается с отрогов гор вниз, к людям, и из их числа берет себе потомство.
Происходит это так.
Изредка в племени рождаются дети, называемые айе-шех, что значит «предназначенные айе». Отличают их так: войдя в возраст, они не пьют хмельного, не отбрасывают тени в полдень и не имеют потомства. Айе-шех, опознанные племенем, получают отдельную хижину и живут, ни в чем не зная нужды, но томятся.
Больше всего на свете айе-шех ждет, что за ним прилетит айе. Срок жизни айе много дольше людского, и айе-шех может прожить в своей хижине долгую жизнь и умереть человеческой смертью. Тогда старейшины срезают его имя со священных столбов, на которых высекаются имена живущих, и хоронят его на дальней пустоши, чтобы его злая удача не перешла на племя.
Если же айе-шех будет удачлив, то он увидит, как с небес на огненных крыльях спускается птица айе. Тогда айе-шех выбегает ей навстречу,айе вцепляется в него когтями, выпивает его глаза и вырывает сердце. После этого айе-шех падает замертво, а его дух обретает огненные крылья и становится новой айе.
Старая же айе падает и рассыпается пеплом. Этот пепел смешивают с истолченными костями тела айе-шех и развеивают над полями племени, дабы даровать им плодородие и защиту от злых духов.»

Про нюксов

Нюксы похожи на кошек — у них тоже по девять жизней. Но, в отличие от кошек, нюксы проживают их не подряд, а одновременно.
Все нюксы рождаются ночью, когда ветер гонит рябь по лунной дорожке, и первая жизнь каждого нюкса состоит из воды, бледного холодного света и дыхания ночного ветра.
Так что сначала она была лунным-бликом-который-блестит-на-боку-плывущей-по-воде-смятой-алюминиевой банки — а точнее, всеми лунными бликами на всех алюминиевых банках во всех лужах, реках и морях, омывающих все континенты. И так она была долго, долго, во множестве разных мест — тех, где водились алюминиевые банки, конечно.
Нюксы не следят за временем, но, когда они взрослеют… или стареют… когда понимают, что им хочется чего-то нового — что-то происходит, и им открывается их следующая жизнь.
В следующей жизни она стала вкусом-сигареты-одолженной-вечером-у-первого-встречного. И в таком виде она обогнула земной шар не раз и не два — не забывая, конечно, иногда становиться опять лунным-бликом-который… и так далее — просто для разнообразия.
Потом она еще стала запахом-нероли-из-пузырька-разбитого-в-аптеке, первой-мыслью-которая-приходит-в-голову-ученому-после-завтрака, девятой-сонатой-Бетховена-исполняемой-уличным-музыкантом, белой-кошкой-с-разными-глазами-хромой-на-левую-заднюю-лапу (и одной-то кошкой быть нелегко, а уж всеми кошками сразу!), прикосновением-к-пятке-камушка-попавшего-в-обувь и улыбкой-которой-улыбаются-когда-никто-не-видит.
Ах, как захватывающе быть улыбкой, которую никто не видит! О том, что она испытала за это время, можно было бы написать сто тысяч романов — и не охватить и стотысячной части. Но однажды и это ей надоело — и тогда она открыла глаза…
…и поняла, что у нее есть глаза, которые можно открыть. У улыбки или вкуса сигареты глаз нет, как вы понимаете. И вот этими новыми своими глазами — прекрасного синего цвета и с длинными ресницами, скажу я вам! — она огляделась и увидела, что сидит на скамейке, а рядом с ней на скамейке сидит нюкс, имеющий вид полосатого кота с порванным правым ухом. Он выглядел совсем небольшим — много меньше, чем она привыкла видеть котов в бытность белой кошкой-с-разными-глазами-хромой-на-левую-заднюю-лапу.
— И кто же я теперь? — спросила она нюкса. Она уже успела разглядеть, что он много старше ее, живет восьмую жизнь и является плеском-весла-у-пристани-вскоре-после-полуночи, сенбернаром-рожденным-в-первые-две-недели-зимы, запахом-горячей-гречневой-каши, маршем-который-насвистывают-сквозь-зубы-возвращаясь-домой-под-хмельком, отсветом-последнего-угля-в-костре, гневом-на-слишком-туго-завязаный-модный-галстук и воспоминанием-о-самом-удачном-дне.
Нюкс засмеялся:
— Ты теперь человек. И не просто человек, а такой человек, который женщина.
Она перевела взгляд с нюкса на свои пальцы — они были тонкие и белые, опустила их на колени, провела по спадающим к земле складкам легкого шелка.
— И что мне теперь предстоит делать? — растерянно спросила она. — Я ни разу до этого не была человеком. Тем более, таким человеком, который женщина.
Нюкс вытянул переднюю лапу и начал ее вылизывать.
— Жить. Танцевать, опаздывать, страдать из-за пустяков, сплетничать, любить красивое, вести хозяйство, варить обеды, переживать из-за людей, которые мужчины, рожать детей, вытирать носы, ошибаться, торопиться, не успевать, ждать, влюбляться, надеяться, вышивать крестиком, спорить, заниматься плаваньем, сажать цветы, стариться, ворчать, размахивать зонтиком на улице, покупать воздушные шары. И кормить кошек.
— Что, обязательно? — испуганно спросила она. — И все сразу?
Нюкс опять засмеялся:
— Ничего не обязательно. Но обычно как-то так и бывает.
— Звучит дурацко. Можно, я лучше буду сонатой Бетховена? — спросила она и вдруг испугалась. Ведь это ее последняя, девятая жизнь, что же теперь будет?
Нюкс выгнул спину и потерся о ее колени.
— Не бойся. Никто не сможет тебя заставить, если ты не захочешь.
Она засмеялась. Вскинула голову, обвела вокруг глазами -прекрасными синими глазами с длинными ресницами — и рассыпалась на сотню созвучий, издаваемых в переходе расстроенной скрипкой.
Нюкс, подобрав лапы, поудобней устроился на скамейке и прищурился. Это был старый, мудрый нюкс, который знал, что всякая девятая, последняя жизнь — человечья, и что каждый нюкс, который хоть на мгновение попробовал стать человеком, не удержится, чтоб не попробовать еще раз, и еще раз, а нюксу, который слишком долго пробыл человеком, уже ничего на свете не бывает так интересно — и он не сможет удержаться, чтоб не прожить человечью жизнь до конца. А человечья жизнь, прожитая до конца, заканчивается смертью — и поэтому старый, мудрый, чересчур старый и чересчур мудрый нюкс не мог не завидовать девятой-сонате-Бетховена-сыгранной-уличным-музыкантом, уже обреченной на то, на что он никогда не решится — но еще ничего не подозревающей об этом.

Чумной камень

Шел человек по дороге и увидел чумной камень, а на нем — деньги и корзину для хлеба. «Какой-никакой, а грош», — подумал человек, взял медяк и пошел дальше.
Вечером остановился в лесу, разжег костер, лег спать — а не спится, медная монета карман жжет. Плюнул он и пошел обратно, и увидел у чумного камня высокую деву в черном платье, с лицом, белым, как снег, и губами алыми, как кровь, и в руке у нее была чаша.

-Зачем ты пришел? — спросила дева.
— Я пришел вернуть монету, — сказал человек.
— Кому нужен твой грош в чумной деревне? — засмеялась дева. — Там уже все умерли. Не грусти о них, путник, лучше выпей вина за упокой их душ. — И протянула ему чашу.
И человек принял ее, и сделал глоток, и дева обвила вокруг него руки и поцеловала холодными устами, и больше ничего, ничего не было в его жизни, а путники, которые видели его труп в лесу у костра, шептались: «Он умер от черной смерти», и боялись подойти, чтоб похоронить его.

Шел человек по дороге и увидел чумной камень, а на нем корзину, но ни одной монеты. И подумал, что давно никто не клал в корзину хлеба, и вряд ли положит, и пожалел тех, кто, быть может, лежит сейчас в нетопленом жилье при смерти, и развязал котомку, и преломил хлеб, и положил его в корзину, и пошел в деревню.
И по дороге он встретил деву в сером плаще, с покрытым лицом, и в одной руке ее был фонарь, и в другой руке она держала меч.
— Куда ты идешь? — спросила она.
— Я иду в деревню, отнести им хлеба, — сказал человек.
— Возьми мой фонарь, он поможет тебе найти дорогу, — сказала дева.
И он взял фонарь, и тот ярко осветил ему путь, и с ним входил человек в темные хижины, и видел горе, и боль, и болезнь, и страдания, и раздавал хлеб и воду, и ухаживал за больными, и так длилось три дня и три ночи, пока не осталось никого, а потом он сам слег, и начал метаться в лихорадке и харкать кровью.
И тут опять он увидел деву в сером плаще, и она сказала:
— Ты славно послужил мне. Ныне время твое пришло. — И откинула с лица покрывало, и пронзила ему грудь своим мечом, и он умер, и некому было похоронить его.

Шел по дороге человек и увидел чумной камень. Сотворил крест и произнес молитву, и увидел, что от камня идут две дороги, и на левой стоит дева в темном платье, с лицом, белым, как снег и губами алыми, как кровь, и в руке у нее чаша, а на поясе серп. А на правой дороге стояла дева с сокрытым лицом, в сером плаще, и в одной руке у нее был меч, а в другой — фонарь.
— Кто вы? — спросил человек.
И дева с лицом, белым, как снег и губами алыми, как кровь, улыбнулась ему и сказала:
— Я — та, с кем тебе не будет больно, с кем тебе не будет страшно. Испей вина из моей чаши, и ничто на свете не сможет тебя ранить.
И дева с лицом сокрытым ответила, и голос ее звучал сурово:
— Мы — родные сестры и враги от века. Я — Смерть, а она — Гибель, и сейчас тебе придется выбрать между нами, потому что ты — человек.
И он заплакал, и хотел бежать от них, но обернулся и увидел, что пути назад нет.
И тогда он вытер глаза и сказал: «Смерть страшна, но Гибель страшнее Смерти» — и пошел по правой дороге, и пришел в чумную деревню, и сжег чумные дома, и похоронил мертвых, и, боясь принести к людям заразу, построил на пепелище часовню, и из медных котлов и кастрюль выплавил себе колокол, и когда со стороны темного леса доносится звон — знайте, это взывает отшельник в чумной деревне: «Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей».

Про драконидов

Люди — они как галька на пляже. Все разные. Все одинаковые.
С самого утра они начинают перекатываться по комнатам, лестницам и коридорам, сталкиваясь друг с другом с шумом и грохотом. Это было бы утомительно, но если удается приглушить звук, то они начинают звучать, как индейская «музыка дождя». Песок медленно перекатывается по полой трубке и шуршит, шуршит.
Лие почти всегда удается это сделать. Плохие дни бывают нечасто. Лия сверяет цифры, заполняет формы, расставляет по местам формуляры. Лие нравится ее работа. В мире слишком много хаоса. Хорошо, когда можно его структурировать хоть где-то.
Лия отличает людей по книгам, которые они берут.
Один приходит каждый день в последнее время, заказывает редкое, что так навскидку в сети и не встретишь. Мифология, археология, палеонтология. Отвергнутые гипотезы, полузабытые имена. Дорожные дневники и письма. Фольклор.
Лия прижимает к груди стопку журналов и проходит между стеллажами в читальный зал. Он сидит у раскрытого окна, обложившись полученным, невидяще смотрит с высоты восемнадцати этажей на футбольное поле под окнами, парк, город, бегущие по дорогам машинки, маленькие, как игрушечные.
— Не то, — бормочет он. — Все не то.
Лия вступает из тени. Он поднимается. У него коротко стриженные черные волосы ершиком, треугольное смугловатое лицо с высокими скулами, курносый нос. Лия с удивлением отмечает, что их глаза на одном уровне. Обычно она упирается взглядом во вторую пуговицу.
— Драконы живут долго, — говорит он. — Может быть, вечно. У них нет своего разума, только сила. Они вселяются в людей. — Он делает паузу и выговаривает, — Я чувствую дракона во мне.
Он делает резкий шаг вперед, хватает лиину ладонь и прикладывает к груди. Лия чувствует, как под серым хлопком плавится, клубится, сжимается и разжимается алое, бурлящее, яростное.
— Мне не кажется, — говорит он.
Если бы Лия была одной из студенток, она бы решила, что это неудачный способ заигрывания, и отправила бы его подальше.
Если бы Лия была одной из своих коллег, она сумела бы понять, что он искренен, и не отпустила бы его, не выяснив, кто он, давно ли это у него, и знают ли об этом родственники и врач.
Лия — это Лия. Она достает из кармана растянутой кофты блокнот и ручку и спрашивает:
— Как зовут дракона?
— Чжи Нге Мбоу вар Аралакх.
Лия молча протягивает ему вырванный листок, и, не садясь, ждет, пока он выведет имя. Она кивает, складывает листок пополам, еще раз пополам, прячет в карман и, прежде,
чем раствориться среди стеллажей, говорит:
— Я тебе верю.

В перерыв Лия идет по городу. Обычно она не ходит этим маршрутом, но того требуют обстоятельства.
— Эй! Прошла-не поздоровалась! — останавливает ее грубый голос.
Лия сосредотачивает внимание на заступивших дорогу. Сырые, непропеченные лица. Что-то яркое сверху, что-то блестящее снизу, что-то пестрое посередине. Она пытается вспомнить между ними принципиальную разницу, но не может отличить, где кто.
К счастью, для того, чтобы иметь дело с людьми, это не обязательно.
— Прекрасно выглядишь, — говорит она той фигуре, которая справа. — Настоящая леди.
— Да уж! — восклицает та, которая слева и выпячивает вперед живот, круглый, как арбуз. — Мы времени зря не теряли!
Лия не знает, что под этим подразумевается, но знает, что нужно отвечать.
— Поздравляю, — говорит она.
— А ты чо? — торжествующе спрашивает какая-то из них. — Все там же?
— Да, — говорит Лия.
— Ну-ну, — кивает пестрым другая. — Ну, давай пока.
Теперь можно уйти. Лия разворачивается и уходит. За ее спиной одна фигура говорит другой:
— Вот моль бледная!
Лия слышит, но знает, что на эту фразу можно не реагировать.

Лия доходит до почтамта. Покупает конверт. Достает из сумки сложенный вчетверо листок, разглаживает его, аккуратно вкладывает внутрь. Надписывает адрес. Запечатывает. Достает из сумочки палочку красной туши, пузырек с водой, чернильницу. Аккуратно разводит тушь. Достает резную квадратную печать и делает оттиск рядом с маркой. Завинчивает чернильницу, складывает и убирает в сумку прибор. Дожидается, когда чернила полностью впитаются, и сбрасывает конверт в ящик.

На обратном пути, поднимаясь по лестнице, она чувствует мягкий, безболезненный толчок в голову. Лия останавливается, прикрыв веки, и видит перед собой женщину в алой шали, с тяжелым узлом иссиня-черных волос на затылке. «Спасибо, — говорит женщина. — Я пригляжу». Лия кивает.
— С вами все в порядке? — спрашивает мимопроходящий кто-то.
— Да, спасибо,- говорит Лия и улыбается. В таких случаях всегда надо улыбаться.

Она поднимается в читальный зал. Находит на столе у раскрытого окна книги, планшет, сумку на спинке стула. Ветер шелестит страницами. Белую гладкую поверхность уже успела покрыть тоненькая, шершавая пленка пыли. Лия смахивает ее рукавом, собирает книги в стопку, и уносит на место. Возвращается с черным маркером в руках, прикрывает раму и пишет на стекле — справа налево, в обратную сторону, чтобы можно было прочитать с наружной стороны окна на восемнадцатом этаже, выходящего на футбольное поле: Ты не один.

Красный дракон мчится над городом в плотных вечерних сумерках, петляя в узких проулках по лабиринту высотных домов. Прямо, влево, влево, направо — длинное алое тело изгибается лентой, зажатое стенами, как горный поток склонами скал. На чешуе пляшут блики люминесцентных реклам, поток воздуха бьется и раздувает золотой гребень вдоль хребта, длинные, тонкие золотые усы, бесчисленные когтистые лапы. Дракон кружит по городу. Дракон ищет.
«В городе новый дракон. Совсем молодой. Надо за ним приглядеть».
«Ах, новый?! Ах, молодой?! Ах, приглядеть?!»
По следам красного дракона несется синий. Быстрее, быстрее, быстрее, по квадратам Сити, петляя над людьми, машинами, автострадами. Красный вдруг тормозит, вскидывается и бросается прямо назад. Они сталкиваются, как два поезда, идут колесом и выкатываются в темное небо над рекой. Ночное небо озаряется всполохами — красными, зелеными, синими.
Туристы на набережной машут руками и фотографируют фейерверк.

Мужчина и женщина, разметавшиеся на постели.
«Хорошо, — говорит мужчина. — Я приревновал и был неправ». В голосе у него, вопреки словам, ни малейшего сожаления.
Женщина не говорит ничего. Прикрывает тяжелые веки и улыбается краем губ.

Он приходит в себя в вагоне метро. Кажется, он ездит по кругу. Или нет. Вагон пуст. Качается и подпрыгивает на стыках. Он помнит небо, и стремительное чувство мощи, скорости и полета. Он не помнит, как очутился в метро. И не знает, что дальше делать. Поэтому он ездит по кругу и смотрит в стену перед собой. В стене есть окно. За окном тьма.
На очередной остановке двери распахиваются, и в вагон, пригнувшись в проеме, входит мужчина. Он длинный, вертлявый, весь в черном. Потертая кожаная косуха, надо лбом торчит чуб, начесанный по моде невесть каких времен. Он усмехается, оборачивается и картинным жестом подает руку женщине, поднимающейся по ступенькам за ним. На женщине закрытое черное платье, стекающее шлейфом вниз — то ли опера, то ли фламенко, иссиня-черные волосы и в них белые пряди. Правильные, но тяжелые черты лица, как у древней статуи.
— Моя супруга, — чопорно говорит мужчина. — Энг Хон Су Ли Чжи из Железных Драконидов. У нее столько чешуи, сколько раз она прощала окружающим свою седину. Ей сорок тысяч лет. Мне — тридцать восемь.
Себя мужчина не представляет.
Вошедшие садятся на сиденье напротив. Женщина подпирает голову рукой и оценивающе смотрит на него.
— Действительно, вар Аралакх. — задумчиво говорит она. — И откуда тут вар Аралакхи…
— Дорогая! — восклицает мужчина. — А откуда тут Железные Дракониды? Поднебесная близко!
Женщина усмехается:
— Да не то слово, дорогой!
Им отчетливо нравится играть в людей. Но они отчетливо переигрывают.
Вар Аралакх прерывает их игры.
— Вы знаете, кто я?
— Да, — говорит женщина. — Ты — как мы.

Они идут по улице. Красный дракон справа, Синий слева, вар Аралакх посередине.
— А я пятку стер, — беззаботно заявляет Синий. Останавливается, задирает ногу и начинает осматривать каблук.
Красный дракон хмыкает:
— А сапоги ты когда в последний раз чинил?
Синий машет рукой:
— Да где-то в пятидесятых, вроде… Хромовые же!
— Надо будет подобрать тебе что-нибудь, — говорит Красный и неторопливо следует дальше. Подол платья вьется над носками туфель, шуршит по асфальту шлейф.
Синий еще пару минут рассматривает подметку, потом нагоняет их размашистым шагом, складывается чуть не пополам и с размаху чмокает вар Аралакха в макушку.
— Дорогая! — кричит он на пол-улицы. — У нас завелось дитятко! Ему две тысячи лет!
Вар Аралакх не реагирует. Он знает, что если бы оставался тем, кем был, то смутился бы и обиделся. Но это человеческое. Это больше не имеет значения. Он видит синее пламя и алое пламя. Он знает, что он не один.

Лия, отделившись от стены, провожает троицу взглядом, и опять сливается с тенью.
Вот теперь все в порядке. Теперь все правильно.

Реклама

Коментировать

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

w

Connecting to %s