Свернуть с тропинки

ЕСЛИ СВЕРНУТЬ С ТРОПИНКИ…

В Бронбергских холмах – множество тропинок. Их проложили поколения людей, ходивших здесь из года в год: на охоту, на поиски пропавшей овцы, позже – по научным делам или просто на прогулку… Кое-где в рыжем камне даже вырубили ступеньки, чтобы удобнее было ходить. Тропинки вьются сквозь буш, среди скал, поднимаются к вершинам холмов и спускаются вниз, по краю меловой осыпи.
Очень приятно ходить по этим тропинкам. Они созданы и обжиты человеком – но в них не найдешь и тени сходства с асфальтированными дорожками в парке. Это именно тропинки, тропки, такие же естественные здесь, как низкие ходы, пробитые в кустарнике дикобразом, или берег реки, истоптанный лапками уток. Над человечьими тропами шатром смыкаются перистые ветви акаций, в густых кустах по обе стороны поют сорокопуты; здесь прокладывают свои рабочие дорожки муравьи, а поздней весной ползают аспидно-черные, багровые, бурые и желтые многоножки, невозмутимо посверкивая доисторической броней. Иногда выползет на тропинку сонная черепаха: ей тоже приятно с утра пораньше не продираться сквозь кустарник, поскальзываясь на мелких камешках, а спокойно шагать – вверх ли, вниз ли – по гладкой, утоптанной земле, срывая по пути травинку-другую зазубренным попугаичьим клювом. По весне вдоль тропинок цветут желтые ирисы и благоухает дикий жасмин.
Но сегодня мы решили свернуть с привычной, нахоженной тропки, пойти прямо к вершине через дикий кустарник. Ведь интересно – что там, за пределами тропы?
…Идем, продираясь сквозь плотные заросли, сквозь колючки. Мы не боимся змей: они не укусят зря, а мы так топаем по каменистой земле, что пресмыкающимся нас, наверно, «слышно» за версту. Не боимся кусачих, быстробегающих горных муравьев: на нас высокие, закрытые со всех сторон ботинки. Не боимся оцарапать ноги: они надежно укрыты просторными брюками из плотной джинсовой ткани. Потому-то, кстати, и не могу я – и никогда не могла – воспринимать джинсы как что-то «модное», «стильное»: это удобная одежда для походов в горы, и только.
Но руки и лицо – открыты. И им, хочешь не хочешь, все же достается. У меня уже длинная царапина на щеке, к лицу постоянно липнут невидимые глазу паутинки… Вся одежда – в мелких шершавых «иголочках», семенах колючего желтого цветка. Сам колючий, и детки такие же. Они торчат темными пучками на стебле родителя, ждут, когда мимо проберется дикобраз, мангуст, антилопа или такие же, как мы, походники – а там прицепятся к одежде или шкуре и пойдут гулять по свету в поисках места, где пустить корни.
Казалось бы, зачем все это, царапины, колючие цветы? Не вернуться ли на тропинку? Но мы идем дальше, любопытство понемногу рождает азарт: не может же быть, чтобы в этом густом, давно никем не хоженом буше так и не встретилось ничего интересного!
Очень мешают заросли лантаны – с кривыми шипами, плотные, по грудь человеку, настоящая колючая изгородь! Через них уже не продерешься: приходится обходить, жаться к кактусам и акациям, которые хоть и колются, но как-то не так, как-то более дружелюбно. Лантана здесь – чужак, наглый вторженец. Ее завезли когда-то из Южной Америки ради красивых цветов, а она разрослась, сбежала из садов и палисадников и теперь вытесняет местные растения, наваливается всей колючей массой, душит, сгоняет с земли. Ядовитыми плодами лантаны, бывает, насмерть травятся местные животные, дикие и домашние… Потому-то и ученые, и фермеры ведут с ней непримиримую войну, уничтожают, где только могут.
А цветы у лантаны и впрямь красивые: округлые соцветия из мелких трубчатых цветочков, разных оттенков – то ярко-алые, то желтые с оранжевым, то розовые с белым и сиреневым… Впрочем, природа, сама воплощение красоты, быстро отучает превозносить эстетику. Красота ведь может быть и злой. Может быть – злом. Особенно когда цветет не на своем месте.
А вот возвышается над зарослями лохматая крона куссонии – капустного дерева. Это уже – эндемик: растение, которое не встретишь нигде больше, кроме как здесь, в Восточном Трансваале. Эти холмы – и только они – его родной дом.
Длинный, шершавый, странно изогнутый ствол, растрепанный шар серовато-зеленой листвы… Вроде бы ничего особенно привлекательного – но трудно представить трансваальский буш, склоны холмов без куссонии, этой неотъемлемой части здешнего мира. Картины природы, как и человеческие картины, написанные красками, состоят из множества мазков. Убери один, другой – и что-то неуловимое исчезнет, картина вмиг станет неполной и прежней не будет уже никогда.
…В зарослях – неожиданный шум, шелест, громкое то ли кудахтанье, то ли кваканье, шорох бегущих ног. Разбегается стадо цесарок – крупных диких кур в великолепном дымчато-сером в белую крапинку оперении – словно старинный испанский воротник, усыпанный жемчужинами. На голове у цесарок, как и полагается курам, хохолок, а в голове – ума не больше, чем у любых других кур. Если застигнуть цесарок на ровной дороге, они побегут, переваливаясь, напрямик и долго еще не догадаются свернуть в кустарник. Впрочем, глупые-то они глупые, но и в смелости, когда нужно, им не откажешь: как-то раз в самой гуще высокой весенней травы мы с сестрами нашли маленького птенчика-цесаренка, пушистого, желтовато-буренького. Одна из сестер нагнулась над ним – хотела рассмотреть поближе – и тут же из зарослей с возмущенным кудахтаньем вылетела цесарка-мать, да не просто вылетела, а прыгнула сестре на спину, больно ударила кривыми когтистыми лапами. Мы быстро ретировались, а дикая курица торжествующе увела своего цесаревича в стаю квохчущих родственников.
А это кто метнулся из-под куста? Теперь уже не увидеть, но это, конечно, заяц. Они в Трансваале не серые, а рыжие, под цвет камней.
А вот и сами камни, где была заячья лежка. Камни, камни… Нет, это не просто дикие валуны! Этот невысокий, но длинный вал – точнее, то, что от него осталось – несомненно, сложен человеческими руками.
Проходим немного вдоль вала, внимательно смотрим – сомнений почти не остается: это остатки укреплений времен англо-бурской войны. Такие укрепления из дикого горного камня возводили когда-то бурские партизаны, чтобы отстреливаться от англичан: окопа на вершине горы ведь не выроешь.
Были ли здесь, на Бронберге, бои? Они везде были… «Трансвааль, Трансвааль, страна моя, ты вся горишь в огне» — пели в те годы в далекой России, сочувствовавшей бурам, и эти слова бесхитростной песенки были, в общем, недалеки от истины. Значит, вполне может быть, что вот здесь, за невысокой оградой, наспех сложенной из рыжих камней, лежали когда-то буры – бородатые, с лохматыми, как крона куссонии, шевелюрами, со старыми дедовскими ружьями наперевес, с ног до головы покрытые рыжей пылью горных тропинок. Лежали и ждали, когда поползут вверх по склону британцы в своих травянистых мундирах – чтобы, прицелившись основательно, по-охотничьи, выпустить пулю. Кровь проступала на хаки, как соцветья лантаны…
А там, за холмом, быть может, стояла их ферма – простой и бесхитростный дом, сложенный из такого же дикого камня, с потолочными балками из акациевых стволов…
События столетней давности представить легко: ведь мало что изменилось здесь с тех времен. Разве что фермы больше нет – а горы и буш продолжают жить своей жизнью, точно такой же, как и век, и два, и тысячу лет назад.
Мы присаживаемся на край бывшего укрепления и долго-долго смотрим вдаль, на реку Морелету, лениво катящую свои волны там, внизу, на склоны холмов, заросшие кряжистой протеей и тонкой, светлой акацией, на бурого коршуна, одиноко парящего над долиной… Все это видели в те далекие годы и буры, лежавшие здесь и ждавшие англичан с ружьями наперевес. И за спиной у них был их дом. И вокруг них – тоже.
…Потом на подробной топографической карте мы отыскали найденный нами вал. Это действительно оказались остатки бурских укреплений – заброшенные, но не забытые. Значит, ничего нового мы не открыли – а впрочем, стало ли наше открытие меньше от того, что кто-то до нас уже успел нанести его на карту? Разве не с нами остались и радость находки, и дикий буш, и мысли о тех, кто давно ушел, но чьими глазами мы и теперь можем взглянуть на мир вокруг? И разве не стоило ради этого продираться сквозь кустарник, сражаться с колючей лантаной и собственной усталостью?
Разве не стоило ради этого свернуть ненадолго с тропинки?

ВЫСОТА

Боюсь ли я высоты? Трудно сказать.
Страх охватывает меня всякий раз, когда по широким ступеням металлической лестницы нужно подняться выше второго-третьего этажа. Жестяные ступени гулко ухают под ногами, сквозь широкие зазоры между ними и витыми прутьями перил ясно виднеется далекая земля, и кажется, что лестница – нет, не рухнет, не треснет, а выгнет спину горбом, будто злая кошка, и сбросит, стряхнет тебя с себя, и ты полетишь вниз, на темный тротуар улицы или каменные плиты пола…
И хотя на самом деле мне ни разу не приходилось падать с жестяной лестницы, и я не видела, чтобы падали другие – страх никуда не уходит, возвращается вновь и вновь, поднимаюсь ли я на купол Исаакиевского собора в Петербурге, на вершину Национального Монумента в Претории, где тонкий луч солнца освещает могилу вождя буров-первопроходцев – Преториуса, или же на третий этаж факультета минералогии преторийского университета.
Может быть, дело в том, что жестяные лестницы – искусственны, мертвы, я не чувствую в них жизни и потому невольно опасаюсь и не доверяю. Чуждое – враждебно.
Иное дело в горах. Здесь высота не пугает, а наоборот – манит к себе, тянет взобраться еще выше и посмотреть на мир глазами птиц.
Мне случалось сидеть на самом краю пропасти в горах Махалисберга, свесив ноги в пустоту, откуда волнами поднимался теплый ветер; этот ветер с одинаковой легкостью шевелил былинки на рыжих горных камнях, развевал мои волосы и нес на себе – там, в пропасти, у самых моих ног – огромного черного грифа, распластавшего широкие, будто рваные по краям крылья.
Случалось мне и в горах Мпумаланги, на севере Южной Африки, смотреть вниз с вершины, которую местные жители прозвали «Божьим окошком». Вершина эта часто бывает скрыта облаками, и тогда не видишь ничего вокруг на расстоянии вытянутой руки; но подует ветер – влажный облачный туман раздернется вдруг, будто оконная занавеска, и видишь тогда, изумленный, кажется, весь мир до самого дальнего края. Горы встают гряда за грядой; склоны их поросли густым бушем, будто пушистой зеленой с золотом шерстью; в долинах – людские дома, как горстки бурых камешков, поднятых забавы ради из ручья. А вот и сам ручей – не ручей, а бурная река: даже отсюда, со страшной высоты, видно, как кипит она на перекатах, как переливаются радуги над бурунами и водопадами. Видно, но не слышно – сюда, к «Божьему окошку», не долетает ее шум. Река бурлит и ярится – беззвучно… А тебе кажется, что стоит только шагнуть, оторваться от каменного козырька – и не упадешь, а воспаришь над пропастью, как парят ласточки и краснокрылые горные скворцы, полетишь все вперед и вперед, выше и выше, над всем Божьим миром…
Случалось мне идти по узкой тропке на вершине скалы, обрывавшейся отвесно в океан. Пронзительно-синее небо сливалось с волнами; солнце сверкало на дальних гребнях, просвечивало насквозь водные валы, будто синее вино в огромном бокале, слепило глаза; волны обдавали белой пеной черные скалы внизу, и где-то там, у подножия скал, в глубине, ходили большие акулы. Под ногами – мелкие камни, щебенка, корни растений, крошащие камень в песок. Нельзя смотреть вниз – закружится голова. Но тянет, тянет к себе сверкающая синью, золотом и серебром пустота – и смотришь украдкой, и не можешь оторваться, замирая от сладкого ужаса и красоты…
Страха нет. Как нет и безрассудства – я понимаю опасность, и не ищу ее зря, и помню, что в горах, прежде чем сделать один шаг, нужно всегда подумать, куда и как ты сделаешь второй и третий. Но в то же время я чувствую горы, понимаю их жизнь и знаю, что мне здесь можно, а чего – нельзя.
Я люблю высоту в горах.
Пусть камень гор и скал, строго говоря, так же мертв, как и ступени жестяной лестницы; пусть он не растет, не дышит, не тянется навстречу солнцу. Но все же он – плоть от плоти этой земли, ее порождение и ее часть, и в каждой его трещинке, даже незаметной глазу, теплится жизнь. Камень гор – это кости земли; он одно целое с жизнью вокруг, с деревьями, зверями, птицами, с небом и океаном. Остановись, приложи руку к его поверхности – рыжей или темной, шершавой или гладкой, теплой от солнца или холодной и влажной от ночной росы – и услышишь, как там, в глубине, ровно и мощно бьется земное сердце, как стремится кровь подземных вод по жилам диких гор.
…Говорят, почти у каждого человека есть место на земле, куда он возвращается вновь и вновь, словно возвращаясь к себе самому – настоящему.
Для одного это – летнее поле, да не какое-нибудь, а то самое, единственное, знакомое с детства, где непременно нужно полежать, раскинув руки, в густой душистой траве, слушая щебет ласточек в вышине и летние скрипки тысяч кузнечиков.
Для другого это – берег моря, укромный уголок меж обкатанных волнами скал, куда приходишь, как на встречу с другом детства, и слушаешь часами его несмолкающий разговор, и играешь с ним, как в детстве, в пятнашки, и принимаешь щедрые подарки – раковины, цветные камешки, шипастые панцири крабов – которые море один за другим выносит к твоим ногам из прохладных глубин.
Для меня же такое место – на одной из вершин Бромбергских гор-холмов.
Здесь, на вершине, поросшей диким жасмином и желтыми ирисами, есть небольшая каменная площадка – вернее, каменный уступ, выдающийся вверх и вперед из тела горы среди зарослей жасмина и протей. Я прихожу сюда всякий раз, когда мне удается попасть на Бромберг.
Поднимаешься вверх по крутой каменистой тропинке, через густые заросли высокой, изжелта-зеленой травы, усеянной там и тут мелкими белыми цветами; между корявыми стволами протей и кафрских апельсинов, переплетенных лианами, где шипы и колючки только и ждут, чтобы в кровь расцарапать тебе лицо и руки, и где вдруг замечаешь прекрасный цветок или птицу, заставляющую сердце вздрогнуть от нежданной радости; карабкаешься по скалам, пахнущим травой, прохладным горным ветром и дикими зверьками-даманами, где камни так и норовят выскользнуть из-под ног, и где неожиданно перед тобой открывается бескрайняя даль…
Устало опускаешься на знакомый уступ – и смотришь, смотришь без конца за горизонт и в долину внизу, где извивается, серебряно взблескивая, меж тростника и плакучих ив сонная река Морелета, и коршун сидит на верхушке сухого дерева, и томно воркует в зарослях куссонии на склоне невидимая отсюда горлица.
И – нет, не хочется взмыть с уступа и полететь, как в горах Мпумаланги. Потому что чувствуешь, что и без того летишь – летишь вместе с уступом и горой вокруг солнца, над знакомой долиной, над рекой и холмами…
Над детством и юностью.
Над жизнью и через жизнь.

Реклама

Коментировать

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

w

Connecting to %s