Стихи: универ (2003-2007)

ВОЗДУШНЫЙ ЗМЕЙ

1.

Воздушный змей, летящий над лугом –
Приручить нетрудно, как добрую птицу.
Очертив пешехода неполным кругом,
Помедлит – и не замкнет границу.

Вьется рядом, сверкая блескучей нитью,
Дружелюбно трепещут тонкие крылья.
Пешеход смеется своему открытью,
Змей дрожит, и оба слегка простыли.

На крыльях его – водяные знаки,
Узоры цвета бледного чая,
Пешеход, сощурясь, в мгновенном мраке
Прозрачного солнца их различает:

“Не искать наощупь в полдень туманный,
Не похваляться чудесным другом,
Ибо это – лишь безымянный
Воздушный змей над зеленым лугом”.

2.

В мокром ветре от фонтана,
В шумном ветре от деревьев,
У заброшенной русалки
Покровительства ищу.
Мимо окно «Талисмана»,
Мимо стихнувшего парка,
К синим стеклам «Океана»,
К галереям «Океана»,
Где и я дождусь подарка –
Ветра своему плащу.
В грустном обществе тумана,
Вслед за ящеркой чудесной,
Убегающей проворно
Вверх по лесенкам крутым;
Уносящей сон воскресный,
Разночтенья строчки лестной,
Уносящей лепет вздорный
В травяной узорный дым.
За мельканьем гибких лапок,
За добычей несусветной –
Нашей дружбой (тонкий хвостик,
Нежный, точно пыль в луче).
К синим стеклам «Океана»,
Где над площадью стоцветной
Ждет высокий принц-лягушка
С ящеркою на плече.

3.

Чище…
Без примесей
В нашей реторте –
Новое нечто:
Запаха грусти лишенное.
Чище!..
Мы с тобой – два алхимика,
Философского камня искатели.
И мы преуспеем в опыте
Получения чистой дружбы —
Дружба – металл благородный —
Из составляющих низкого качества:
Вязкой печали,
Ревности горькой,
Любви… растворимой –
Растворенной во всем и вся.

4.

Заметаю осколки разбитого зеркала – звук
был подобен молчанью в ответ на внезапный вопрос.

Да, но в каждом из дисков, которые ты мне принес,
отражается комнат плывущий слегка полукруг,
монитор, детский профиль мой в мареве темных волос,
подоконник и тополь в сверкании ливня – как в латах,
Отраженный, он светел, и ствол его так же изогнут.

А по диску, лишь руки мои осторожные дрогнут,
пробегают мгновенные радуги… В месяц крылатых
туч и плачущих солнц – это лучше, чем зеркало, друг.

5.

Признаться?..

Одуванчик у самых губ:
Изумленный протяжный вдох –
Еле слышимый тихий выдох.

Невесомая фраза
Одними губами
И –
Заплясали пушинки
В луче отвесном…

Дружба с тобой
Измеряется просто.
Цена ей –
Вдох
И одна молчаливая фраза.

6.

Здравствуй!

С ярким отчаяньем предугадав
Оклик, веселый и бьющий по нервам,
Предоставляю тому, кто неправ
В каждом движении – вынырнуть первым

Из разноцветья толпы (на ветру –
Сброд внесезонного Хэллоуина,
Разноязычные ками. В миру –
Люди как люди…) Поет окарина,

Дышат задумчивым счастьем цветы,
Мягко белея в открытом киоске.
Пыль, серебро и гитары – стриты,
Солнечной яростной тушью наброски…

Видишь, как здорово? Хочешь, возьму
В этот летучий живой беспорядок?
Мир погружается в легкую тьму
Сумрака, полного гаснущих радуг.

На волосах оседает пыльца
С крыльев трепещущей бабочки ветра.
Не обретая упорно лица,
Неуловим до последнего метра,

Ты приближаешься вместе с дождем.
Руки в карманах, и куртка промокла.
Мы замедляем полет, мы идем…
Небо – как будто сквозь темные стекла.

Легким воланчиком, белым, как соль,
В яркие тучи – веселое «Здравствуй!».
Неудержимо сжимаются в ноль
Графики наших придуманных странствий.

Здесь и Сейчас. Где в промокшей толпе
Псевдоэльфийское бродит отребье…
Ливень уходит по легкой тропе
Радуги, медленно гаснущей в небе.

— Здравствуй!..

7.

Высокомерной легкой дружбой,
Коснувшейся неощутимо
Души моей, чудесно чуждой
Всем, кто бредет навстречу (мимо?),
Улыбкой, гаснущей мгновенно,
Летучей, свысока – и свыше,
Беседой, странной неизменно,
Как танец на покатой крыше,
Очередной сверхмодной книгой,
Безлюдьем памяти-атолла,
Прохладным утренним индиго
Зеркального пустого холла,
Ванильным сквознячком потери
И той собой, какой не стала,
Январским светом в универе
И снежной тишью Перевала,
Стихами о воздушном змее,
И всем живым и настоящим,
О чем сказать я не умею,
И странным часом, уходящим
С веселой грациозной ленью –
Всем легким, радостным и мнимым
Клянусь: мое прикосновенье
Останется неощутимым.

8.

Надышавшись в холле ванильными сквознячками,
Я ныряю вслед за тобой в полумрак просторный.
Я, наверно, дух «Океана», я просто ками:
Каждый ряд – перевал, и, возможно, высокогорный.
Тянет выше, туда, где луч, старомодный танец
Неспокойных пылинок. Куда не дойти – друзьями.
За плечами влюбленность – не крылья, а школьный ранец:
Заставляет держаться прямо. Во мне слоями —
Грусть. В Орфеи б тебя – в искусстве не обернуться
Равных нет тебе. Здесь каблучками не выйдет клацать:
Прохожу, как тень, и, как тень, не могу споткнуться.
По горящим цифрам, высматривая «12».
Ты скользишь, никого не задев – ты же в этом профи:
Проходить с безразличием снега, кота, напева.
Как-то так получилось, что я тебя знаю в профиль.
И с одной стороны. Ты сидишь постоянно слева.
Хорошо, что в кино не бывает совсем антракта:
Весь мешок на нас опрокинет безумный Санта…
Легкосердная я. Все вокруг – переменный фактор.
Но два раза в году в «Океан», и с тобой – константа.

9.

Капли снова стали как синие виноградины,
Узел ветра и ливня не я ль сама развязала?..
Значит, можно увидеть мрак Марианской впадины
В океанских глубинах огромного кинозала…

Можно сестринским легким жестом взъерошить волосы
Цвета серого пепла и зимнего неба – серого.
Пробегая по зебре, считать, напевая, полосы,
В неизбежность победы белых легко уверовав.

Снова можно взлетать, огибая кого-то грустного,
На подножку плывущего мимо тебя автобуса,
И соскакивать раньше, чем надо, все время чувствуя
Под ногами неповторимую легкость глобуса

Исполинского, невесомого, ненадежного…
Понимать, что не надо придумывать дням названия,
Что на свете уже ничего не осталось сложного.

Если б только ты знал, как приятно ра-зо-ча-ро-ва-ни-е.

10.

Сны сбываются – все, кроме вещих. Смешно?
Но случается все, вплоть до сущих чудес,
Не считая того лишь, чему суждено
Было с нами случиться. Еще не исчез
Иероглиф на небе – пронзительно бел
Тихо тающий росчерк воздушного змея…
Я ли вещие знаки читать не умею,
Или кто-то другой их прочесть не сумел?

ШЕЛ ДОЖДЬ

1.

Шел дождь, и мокрый асфальт блестел,
Как гладкая кожа тюленьих тел,
Как призрак паруса на волне
И рыба – внутри волны.
И светлых капель прозрачный мед,
И медный, чуть с зеленцой, налет
На ветках — ясно был виден мне
В мерцанье дневной луны.
Сгущался, вмиг пронизав стекло,
Свет, от которого не светло,
Невидимый, точно дворец в песке,
На дне бегущей реки.
И дождь за окном был высок и нем.
Темнело в доме быстрее, чем
В огромном, нежном, ночном цветке,
Смыкающем лепестки.
И лишь в прихожей сходил на нет
Тот дождевой розоватый свет,
Но все же перечеркнула пол
Плаща вырезная тень,
И черный зонт головою вниз
Летучей мышью в углу повис,
И я подумала: «Дождь пришел
И будет гостить весь день».

2.

Отливают атласные стяги дождя
Черной зеленью леса, где спят великаны,
И по всем чердакам ливень ищет тебя,
Погружаясь в молочные пенки тумана.

Вереница невидимых мокрых карет –
За тобою! И всадники мчатся со звоном,
И сгустился неясный, мерцающий свет
Над твоим опустевшим, продрогшим балконом.

Вспышки молний в глубинах небесных болот –
Словно трепет крыла над плечом серафима.
Кто-то ищет тебя и, пока не найдет,
Будет ливнем клубиться в сиянии дыма.

3.

…И нестерпимо светится над крышей
Густая пена белых облаков,
И ветви тополей блестят на солнце,
Сверкают лужи, черные, как нефть,
И вспыхивают, точно паутина,
Царапины, покрывшие стекло,
И кто-то с серебристыми глазами
Заглядывает в комнату мою,
И весь весенний блеск сосредоточен
В его зрачках, изменчивых, как ртуть.

4.

Хоругви ли заоблачного стана
Расшиты блеском солнечных монет,
Иль это лишь в расщелинах тумана
Клубится белый нестерпимый свет?
Сияния натянутые нити
Сплошь затканы сырой голубизной,
И свет, рожденный сумраком, – смотрите! –
Стекает в море облачной волной.

FAIRY CIRCLE

Радостный и с толку сбитый
Хриплым звоном старых лютен,
С головою непокрытой
Стой, в весельи бесприютен,
Стой в простоволосом стоне
Всех свирелей крысолова
На прохладном тихом склоне
Светлого холма лесного.
Пусть твоей подвижной тенью
Уходящий день владеет.
Стой. Ни шагу к отрезвленью
Сделать радостный не смеет.

ОСЕНЬ

Свет еле видим и странно невнятен,
Небо тюленьей спины шелковистей,
Облаком бархатным, осень, отчисти
Светлое солнце от тающих пятен!
Камни осенней водой отливают,
Ветра застывшего яркие слитки;
Тихого, тихого света улитки
За уходящими не поспевают.

За уходящим сиянием листьев,
Неба и солнечных пятен.

НОЧЬ

Тучи неба светлей. Ночь слепа и беззвездна,
Только небо в тумане сверкает незримо,
Словно черная девушка молниеносно
Пробегает, скрываясь в расщелинах дыма,
И мелькает ее бесконечное тело
Там, где рвутся на части бесплотные тучи,
Где мерцает, туман разрывая умело,
Черный воздух, от звезд шерстяной и колючий.

ДОБРОЙ ОХОТЫ!

Тихое озеро полнится к вечеру плеском,
Тонут деревья в сиянии нежном и резком.
Волк-одиночка, от века лишенный волчицы,
Спит твоя смерть, но уже задрожали ресницы.
Дрогнули тонкие сильные пальцы, и все же
В этом движении твердости нет, и, похоже,
Сон ее, точно лиана ползучая, крепок.
Розовый трепет – в сплетеньи танцующих веток!
Смуглые ветви дрожат, выдавая добычу.
Так торопись же, подвластный призывному кличу.
Так торопись же, тропа не простыла оленья.
Спит твоя смерть, но не близок ли час пробужденья?
Время твое на исходе. Пещеры, пустоты…
Доброй охоты тебе, одиночка.
Доброй охоты!..

СНОВА МОРОЗНЫЕ ОКНА

1.

Ты подошел к замерзшему окну
И посмотрел на серый шелк узоров.
Ночь наконец умерила свой норов
И отошла в мерцании ко сну.

Лишь стекла озарялись невзначай
То розовым сиянием, то рдяным,
И разливался светом неустанным
По жилкам снежных листьев яркий чай.

А по углам сгущались облака
Теней деревьев — привидений быстрых,
И по стеклу перебегали искры
Небесного густого молока.

2.

Стекла затканы мерцающей парчой,
Светлым шелком в теплых брызгах молока.
Сумрак, легкий, как сиянье над свечой,
Сквозь жемчужные струится облака.

И подтеками сырой голубизны
По углам морозной фрески пляшет день —
Танец искр во мгле серебряной волны
Побеждает полустаявшую тень.

За размытой яркой дымкой серебра
Тень крылатая мелькнула и ушла
Вслед за тенью бесконечного « вчера»,
По ту сторону прозрачного стекла.

РОДИЧ

Ах, родич мой, родич, смешной дровосек,
Вернись к берегам несмолкающих рек,
Где светом усеяны пашни!
Припомни, как ластился пух — не то снег
К подножию лиственной башни!

И ветер с заката был жарок и жгуч,
И падал твой взгляд, как серебряный ключ
В колодец листвы предосенней,
Листвы, чей напиток был вечно кипуч…
В чьем шуме веселом — спасенье?

Спасение, да! Отчего ты умолк?
Я думаю просто, а будет ли толк?
Вернись! Ведь еще не уплачен
Деревьям — твой старый семейственный долг.
В лесном растворившийся плаче!

Из недр сияющих лиственных гор
Ты вешнее взял серебро… Я не вор!
Но видела ночью улитка,
Как выковал ты свой послушный топор
Из тех полувидимых слитков…

И рад бы вернуться, но горечь и месть…
Останешься прежним!… А старая честь?
Ах, это пустая уловка!
Вернись же и снова над дверью повесь
Горящую ярко подковку

Норовистого дождевого конька…
Как долго твоя не касалась рука
Его полыхающей гривы!
Вернись, и впервые за эти века
Уснешь под листвою счастливый…

ОРГАННЫЙ НАПЕВ

Потемневшие стекла залиты туманом,
На лету их касается ветер ночной.
Что-то явится вслед за поющим органом,
И тогда я узнаю, что было со мной.

Из окна вижу снег, весь изрезанный тьмою,
Слышу старый органный напев надо мною,
Звезды в клинья сбиваются в небе ночном.
Злая зимняя ночь разметалась над нами,
И по улице темной, покрытой тенями
Кто-то милый и юный прошел с фонарем.
Что же было со мной? Верно, дивное что-то.
Слышу: едут из замка зимой на охоту.
Девять гончих бегут за хозяином вслед.
Рог трубит, растворяясь в звучаньи хорала.
Узнаешь ли? – О да, я узнала, узнала
Эту черную стену и пляшущий свет.

Растекается звоном напев надо мною,
Свет, по стенам метаясь глухим, ищет знак.
Но прошел юный путник дорогой ночною,
Луч фонарный метнулся – и канул во мрак.

СВЕЧА

…И трогательно маленькая свечка,
Причудливая, словно сталактит,
С упорностью живого человечка
Старательно мерцает и чадит.

И еле осязаемое тельце
Ее огня, что пляшет над столом,
Дрожит и все пытается согреться,
Но кто согрелся собственным теплом?

И слабенькое пламя чуть мерцает,
Но что-то, погляди, неладно с ним,
И мстительные замыслы сияют
Вокруг него, как изумрудный нимб.

Бутон огня, еще не знавший углей,
Сорваться возжелал со стебелька
И превратиться в пламенные джунгли
Из тонкого смешного огонька.

Затрепетал на стебельке высоком
Тюльпанчик, раскаленный добела,
Чтоб расцвести и, брызнув алым соком,
Все, что огню подвластно, сжечь дотла.

Но не хватает у него силенок,
И он, смирившись, вспоминает долг,
И снова меркнет он, предельно тонок
И нежен, как полупрозрачный шелк.

ИЮНЬ

Кто скользит, за древесные тени цепляясь в полете,
По асфальту, залитому ярким невидимым льдом?
Кто, настигнутый ветром и сумраком на повороте,
Огибает, скользя, настороженный дом?
Кто летит, вмиг захлестнут петлей ветрового аркана,
Ослепленный игрой острых капель дождя и тумана?
Уж не ночь ли?
Кто промчался на тонких коньках из зеленой листвы,
Под гипнозом смеющихся слов: «не сносить головы»,
По весенней, забрызганной ливнем и тьмою дороге?
Дождевые следы оставляют летящие ноги…
Кто промчался по льдистой дороге, лиловой, как море,
Пролетая сквозь водные стекла в испуганном хоре
Тополином?
Кто летит в темноте (стала поступь немного другая),
По капотам машин легким шагом, смеясь, пробегая,
Легким шагом листвы, приникающей к вымокшей жести?
И кому эти мокрые, странные, летние вести?
Уж не нам ли?

ОБ ОДНОЙ ШКОЛЬНОЙ ЛЮБВИ

1.

Вот теперь ты ушел
За пределы любви,
Не заметив моих
Пограничных отрядов,
И кто может теперь
Помешать моей памяти
Канонизировать тебя?
Кто помешает ей бродить
Под вечер
Обрывами,
Где глина темнее настурций,
Ища цветные камушки
Для новых,
На меду замешанных
Красок?..
И целый рой
Молодых иконописцев
Напустить на тебя!
И монахов странствующих,
Чтоб реченья твои сохранить…
И столетьями
На острове долгой памяти,
В самом западном графстве ее,
В монастыре
С круглой башней
Сохранять эти речи.
И в колокол звонить
Трижды в году:
В день, когда ты родился,
В день, когда я влюбилась в тебя,
И когда разлюбила,
Но не в день твоей смерти,
В нее я не верю.
Или сделать тебя
Персонажем смешных небылиц
И лимериков странных?..
Чтоб смеялись
По всем кабакам над тобой,
Ибо ты, как никто,
Недостоин печали
И достоин улыбки.

2.

В этой школе был смех, в этой школе был страх,
Пара-тройка Одних – в этой школе для Всех.
Воздух, полный прорех, стыд, похожий на зной,
И – осадком всего – легкий солнечный прах.
Если кто-то и был в этой школе Иной –
Это тот, кто меня обошел стороной,
Тот, кто нес в себе страх, тот, кто нес в себе смех,
Но не смог поделиться – хоть страхом! — со мной.

3.

Вот мы и пойманы – каждый – с поличным,
Каждый, кто выступил соло.
Будь они прокляты, лес Ежевичный,
Свежего запаха привкус токсичный,
Остров тюряги веселой.
Не было там ни узников храбрых,
Ни простаков-конвоиров.
Неосудимая наглость кентавров
Юных… и подлость сатиров –
Вся мифология краснокирпичной,
Тенью испятнанной школы.

Жалко, что нам не достанется лавров –
Умным, бесчестным и сирым.
Ладно же! …Проще отжаться от пола…
Будь они!.. Счастливы – мальчик циничный,
Детская тяга, лес Ежевичный,
Тюрьма посредине атолла.

4.
Рот, привыкающий
К тонким колючкам
Новых наречий,
К шкурке шершавой
Речи картавой,
К терпкому соку…
Вряд ли привыкнет
К звучанию сбивчивой речи
Нашей высокой.
Странно же мы говорили
В последнюю встречу!
Как безоружен
Дух, привыкающий
К новым подвохам
Нового смысла…
…То, что на леске
Прозрачной повисло,
Трепетней вздоха, –
Неуловимо.
Взмах царапучей
Лапы кошачьей –
Мимо.
И неудачей
Грустный котенок научен.
Как на кузнечиков серых
Охотятся дети,
Так я конспекты
Отныне листаю.
По словарям путешествую
В поисках новых гнездовий,
В памяти ставлю
Крепкие сети
На легкие стаи
Слов и присловий…

Если закон непреложный
О будущей встрече
Все еще в силе,
Сотый словарь объяснит,
На каком из наречий
Мы говорили.

ИРЛАНДИЯ

Я знаю о старом беспечном обмане.
Я видела в рыжем, прозрачном тумане
Волос, закрывающих лица летящих,
Немое сверкание черного блеска
Раскосого глаза, блеснувшего резко;
И ветер унес хоровод уходящих,
Что сгинули в волнах густой повилики,
Но в визге, и плаче, и смехе, и крике
Волынок, поющих уже под холмами,
Я слышала голос, на чудо похожий –
Пустынного неба, песчаного ложа…
Так боги двух зорь подшутили над нами.

СНЕГ ИДЕТ

Только погасишь лампу – и за окном светло.
Холодом чистой ночи вновь налилось стекло,
А в небесах со свечкой бродит, таясь, тепло…
Снег полетел сегодня – вот тебе и ответ.
И подымается снежный, рождественски млечный свет.

Помнишь ли то, что видел ты на пороге сна,
В ясном молчанье стекол из моего окна?
Как над землей проходит снежная тишина,
Как возникают на крышах, прямо из пустоты,
С неотвратимостью счастья – маленькие следы…

МЕТЕЛЬ

Сгущаются в воздухе гибкие вихри,
Из тьмы прорастают побеги метели.
Неужто крещенские бури не стихли,
И холод еще забивается в щели?

А в сумраке лепится к сливочным стенам
Веселого снега рассыпчатый творог.
Смотрю, как взбивают метельную пену…
Да сгинь же ты, детский причудливый морок!

Лиловые вспышки в слепящем тумане,
В метельную полночь — грозы дуновенье,
И светел пасхально, и святочно странен
Дым кремовых сумерек в ночь на Крещенье.

ДЖИНН

Клубятся в бутылке струйки
Цвета кофейной гущи….
Но где мой джинн всемогущий?
Только цветные вихри
То ли песка густого,
То ли тумана морского
Переливаются тихо
По всем стеклянным пустотам,
И непонятно, что там,
В закрытой плотно бутылке –
Облачко, дымный морок,
Пыль всех моих уборок,
Капли синего геля
Из сотни потекших стержней…
Но где обитатель прежний,
Смуглее кофейной гущи?
Где мой джинн всемогущий?

САМАЙН

Что я делаю на западном острове
В ночь Самайна, с твердым тыквенным остовом,
Полным копоти блестящей, в руках?
На тропинке за древесными станами,
Где листва, шурша, клубится барханами
И сияние гнездится в ветвях?..

В зрячем небе – черный гул нескончаемый,
Лунный свет – уж не его ль ожидаем мы? –
Поднимается над гребнем легко.
В острых ветках – очертания рунные,
Льдистой пенкой вдруг подернулось лунное
Остывающее молоко.
Что мы делаем с тобой в ожидании
Полночи, что усмиряет сияние?
Просто мерзнем на дороге лесной?..

Неподвижные, бежим за луной.

***

В автобусе,
Опуская веки,
В гуще снежных или иных заносов,
Позволь задать тебе в кои-то веки
Парочку тривиальных вопросов.
Почему так просто
Нарисованы те вершины?
И деревья на рыжих склонах
Неестественно так застыли?
Почему так грубо
Сработаны эти машины
С их яркой жестью и резиновой пылью?
Ну как?
Проникаюсь твоим восприятием мира?
Мысли твои, шипя, заполняют отсеки
Моего сознания.
Мимо больницы, тира,
Школы, сквера, кафе –
Опуская веки.
Тебе не нравится мироздание,
А мне не нравится твой рассказ.
Вот тебе письмо с опозданием.
Это все, что помню о нас.

***

Мгла пенится в русле ночи,
К мостам зари подступая.
И ветер бесплотный ловит,
Шатаясь, ветла слепая.
Забава до первой крови,
До сорванных листьев – или
Покуда не стихнет ветер
В небесной своей могиле,
В летучих полночных тучах.
И, вкрадчивей всех на свете,
Мне горсть леденцов колючих
Простуда сует. С балкона
Сырое белье снимаю,
Смотрю, как бушуют кроны,
Прищепки в сердцах ломаю.
Вокруг нарастает шорох
Незримых пока дождинок.
Лицо погружая в ворох
Пропахших дождем простынок,
Я чую тепло рубашки
Его. Я еще ни разу
Не пробовала фисташки,
Не плавала ночью в море
И в сад не пыталась лазать
Сквозь дырку в чужом заборе.
И я ничего не знаю
О радостном наважденье
В рубашку лицом уткнуться
К тому, кто дошел до сути
В теории отчужденья.

Не прыгала на батуте.
Не пробовала вернуться.

***

Небо в прозрачной истаяло дымке.
Здравствуй, уют мой старинный!
Теплая шерстка кота-невидимки:
Ветер и пух тополиный.

Улица, дня разорвавшая сети,
Тенью окутана зыбкой.
Окна так низко – как раз чтобы дети
В них заглянули с улыбкой.

Окна, чей свет полумраком застелен,
Нет между вами лучистых.
Темная, точно подводная, зелень
Вьющихся бархатных листьев…

В сумраке стеблей мне чудится омут –
Сыро, уютно и хмуро.
Вижу неясно в молчании комнат
Рыжий цветок абажура.

Так сквозь зеленую воду морскую
Солнце виднеется смутно.
Волны качаются, волны бликуют,
Вспыхивая поминутно.

Темные окна и светлые шторы,
Вот он, уют мой старинный!
Ветер намел белоснежные горы –
Ласковый пух тополиный…

***

Однажды летом дождь шел три недели подряд…

1.

Я все тоскую о дожде,
Когда, проснувшись наконец,
В лохматом облачном гнезде
Рыдает солнечный птенец.
Я помню, много дней подряд
Лил дождь, серебряный, как ртуть,
Шутя, мы бились об заклад,
Что вековечна эта муть.
Но вскоре стало не смешно,
Мы поняли, кто здешний вождь.
С утра забрызгивал окно
Все тот же долгий, долгий дождь.
И дни тонули в вечерах,
В холодном мороке весны,
Где туча – сумрачный куррах,
А воздух – плоть морской волны.
Я думаю о том дожде,
Так сильно тронувшем меня,
О солнце – гаснущей звезде
Во лбу пролившегося дня.

2.

Водное племя шуршит в полнолунье тише,
Вести его – веселье и укоризна,
Словно лягушки – по теплым замшелым крышам,
Словно ручей, плещущий по карнизам
Или травы пышный султан над кромкой
Ржавой, ободранной водосточной трубы –
Вести… Наследник лета пока не признан,
Но, засыпая, мы неизменно слышим
Там, над трубой стальной и как листья ломкой,
Шорох осенней, чудной его судьбы.

ДЕРЕВЬЯ

Кораблик света на волне
Деревьев — к берегу окна.
Трепещущая высота,
Асфальта жар, листвы блистанье.
Не листьев, бьющихся в окне
Я вспоминаю имена,
А тени каждого листа
Прозванья.

ПЕСЕНКА

О речь, тягучая, как мед,
Мурлыканье – и шут поймет
Такое соло…
А с ним – тягучий звон гитар,
А может, блеянье отар
В пыли веселой.

Черна земля, свежа земля;
Мои холмы, твои поля
И наши тучи
Мелькают в воздухе, как снег,
(Как отсверк Территорий, Джек!)
Как снег летучий.

Мальчишеский невнятный треп
Английских песенок нон-стоп,
Неспешных хроник
Тумана, солнца и дождя,
Летящих, радуя тебя,
На подоконник.

А я растерянно стою,
Закончив песенку свою,
И вижу ливень,
И белый свет кричит: «Играй!»,
И белой тучи белый край
Остер, как бивень.

А мнилось – песня выйдет в срок,
Как будто вслух – простой урок
Среди домашних,
А получилось – снег и смех
И солнце утреннее тех
Холмов всегдашних.

ПОГАДАТЬ?..

1.

Что хочешь ты от рассыпанных карт,
От лукавящих королей,
Вальтов несерьезных, хранящих азарт
Охоты, веселой в декабрь и в март,
Как четверо егерей?

Каких новостей ты ждешь, наконец,
От крестовых сплетниц-графинь
С их кружевом черных и алых сердец?
Уверений, прозрачных, как леденец:
«Все будет окей, аминь»?

Всего лишь правды о сердце моем
И других молчаливых сердцах,
А то, боюсь, мы с тобой вдвоем
Не в лад, не в склад, мимо нот поем,
А песня – о двух концах.

Вот чего я жду от людей и от карт,
И повсюду весенней охоты азарт,
И подруг четырех мастей болтовня
Всех вестей важней для меня.

2.

Я прошлась по трем словарям.
Этот сбор невесомой дани,
Это лучшее из гаданий
Трехъязычным государям
Ближе всех лепестков и карт.
Первый том бархатист и красен.
Это в нем промелькнуло «hassen»,
Подкрепленное хриплым «hart».
Поговорок английских рать
Смяла фразу. «Но ты действитель…»
То спросил фразем предводитель:
«Ты действительно хочешь знать?»
Так ответил мне средний том…
Самый младший – и самый новый,
Родовое имя – толковый,
Отозвался пустым листом.

3.

Оправдать стремясь старейшую из метафор,
Обернулось небо фарфоровым тонким сводом.
Гадая на чайных узорах – кладут ли сахар
В чашку с питьем, сотворенным чужим народом?
И вскипали, вдруг притворившись травами сорными,
Цветы жасмина, прыгая в чайной пенке.
Показались мне птицы в окне чаинками черными,
В белой чашке приставшими к внутренней стенке.
Не одни лишь мокрые листья мнятся узором,
И гадают еще – по словарику чуждой латыни,
По словам, случайно произнесенным хором
И по всплескам движения в птичьей пустыне.
Мой вопрос недвижим, как горный вечерний гребень,
Я могу придумать тысячи толкований…
А у нас тут и чашка с чаем, и птицы в небе,
И стихи, сиречь гадание из гаданий.

4.

Погадать ли мне на исходе ночи –
Ведь под утро доверчивей мир, открытей –
На кофейной гуще, а может, проще:
На горячей гуще дневных событий?
Там, на стенках чашки морозно-белой –
Птицерыбы в море и в небе – горы,
Если выводы сделать cумеешь – сделай.
А на стенках мира – свои узоры.
Так, вращая хрупкую чашку утра,
Обжигаясь жгучим, как снег, фарфором,
Размышляю: а так уж ли будет мудро
Эти кляксы эмоций назвать узором?

***

Ветер прыгучим дельфином
Плещется в мокром сиянье,
В холодном воздухе летнем,
Где пена – пух тополиный,
В этом году – последний.
Прошу о благом деянье –
Молниеносном смещенье
Акцентов, о превращенье
Дельфина – в прибрежный ветер,
Пены – в пух беспокойный,
Пляшущий в тихом свете,
Летящий бесплотным роем…

ПРИЗРАКИ ДРУЖБЫ

Гулкие лестницы, с черного хода
Я подымаюсь, но как разминуться
С вами? С какого базара берутся
Ваши котомки с пометкой «свобода»,
Призраки дружбы… К вашим поклонам
Кстати пришелся бы мой Лориэн.
Ливнем; свирельным, столь явственным, стоном
И сквозняками больших перемен
Веет на лестницах, полных то звоном,
То беспокойным молчанием стен.
Детское ваше пристрастье к обидам,
Ваши браслеты с руническим «freedom»…
По коридорам – чужих подразнить –
Бродят обрывки вселенского счастья.
На похудевших за лето запястьях –
Бисер, и бисер, и шелкова нить.

Вечно – и настежь – распахнута дверь.
(О программист мой захожий! Измерь,
Сколько в нее залетает снежинок).
Греется пропуск в моем рукаве,
Ярче клубники у входа на рынок
Алые куртки – по снежной канве.
В корпус! Подальше от вьюг-на-Крещенье,
Ветра, который охрип от волненья,
Влажных ладоней первой метели.
Бешено, звонко стучит турникет.
Это катаются на карусели
Призраки дружбы.
Которой нет.

WILDE JAGD

Сизые Святки – самое время
Рассказать тебе о Дикой Охоте.
Как дым, клубясь, улетает с Теми,
На сотни плащей разорван в полете.

Срываясь с труб печных, трепещут
Сизые рваные полотнища;
В просверках неба – облики блещут,
В дымных ущельях – всадники рыщут.

Страшная сказка? Что ты, нимало.
Так – легкий морок старых полотен.
Сказочнику иначе пристало
Начинать рассказ о Дикой Охоте:

«Светловолосы и благонравны
Хозяева домика с острой крышей.
В сизые Святки смеются тише,
С первой звездой закрывают ставни.

Святочный город с тысячей шпилей,
Стертый с небесной ветхой холстины
Снегом мелькающим. Блеск паутины
Инеистой – на многие мили…

С утра неровно дыхание хижин,
И дым клубами, и в нем, сверкая,
Мечется гончих летучих стая,
Но город святочный – неподвижен.

Мирный народец! Слышите? – Слышим!
Протяжны отзвуки снежного лая.
Это боги светловолосых хозяев
Гонят оленя по алым крышам».

***

Мой друг, я видела воочию
Их арфы солнечного золота,
Я отыскала средоточие
Дождя, чья занавесь расколота
Зеленым деревом трепещущим –
Вдали, у самого подножия
Гряды холмистой в мире, плещущем,
Как море в воздухе… Но что же я,
О чем же я?.. Такого не было,
Нет, слушатели безупречные,
Не верьте мне! Зачем потребовал
Ваш младший сын рассказа вечного
О сердце проливня расколотом,
О промельках сиянья острого,
Об арфах солнечного золота
В предгорьях западного острова?…

КАК ОНИ ПИШУТСЯ, ЭТИ СТИХИ

На край стола и на постель
Текут ручьи с небесных гор
Сквозь белоснежный рваный хмель
Неповторимо ветхих штор…
И мир, как долгожданный вор,
Заглядывает в щель.
Что за симпатия к ворам?
Но он прошел по всем дворам,
Толкая ставни.
Где без присмотра на окне
Меж пуговиц и мулине
Покой оставлен?
И вот нашел! Из лоскутков
И листьев сметанный уют,
За шторами цветы встают,
Как тени облаков.
Шаги веселые легки:
Так проступает жаркий свет
Повсюду; щурясь воровски,
Стянул… Но что стянул?
Лишь крючковатый силуэт
Сухого перца дрогнул – нет,
То он его качнул.
И нет его. Ушел, уплыл
И час, и мир, и детский пыл.
Украл, и все же…
А может, все же заплатил?
Весельем, горечью, тоской,
Своей улыбкой воровской,
Стихом, быть может?

СТИХИ ТЕБЕ

Семейство стихов – сыновья и внуки,
Певучих созвучий тугие луки,
Стихи, что мои написали руки
И мой произносит рот.
Последний в семье: сонет развенчания.
Осталось тебе посвятить молчание
И на чердак отослать с отчаянья
Весь их благородный род.

***

Дождь дырявит облачную пену.
Ливень, на полтона осветленный.
И над серой дверью, врезан в стену,
Лист плюща, прохладный и зеленый,
И отточены его края.
И клюет ручной восточный ветер
У порога каменную крошку.
Вероятно, ты уже заметил,
Стены тут немного понарошку.
Так же как и башен острия.
Сердце, время хвастаться обновой!
Лист, звеня оброненной подковой,
Вниз сорвался… Дрожь зеленых вен.
Стражи-травы не оставят ссадин
На руках, вселивших в сотни впадин
Камня – сырость настоящих стен.
Начиная плач о мире грустном,
Рву листву, сменяя звоны – хрустом,
Голос – слабым шорохом плаща.
Ночь с ладоней узких незаметно
Стряхивает облачную пену.
Мокрое белье ночного ветра
В небесах полощется… Прощай!

***

Это не память,
Это какой-то бред…
Холодильник, забитый съестным
И потекший от перегрузки.
Детские страсти,
Стоящие с прошлой весны,
Мирные ссоры
С корявой пометкой по-русски,
По-немецки, по-всякому…
Места свободного нет?
Да куда там.
Сосулькам, я думаю, тесно.
Стоим, вздыхаем, как слон
И потихоньку течем…
А в преддверье рождественской стужи
Забубнил бесенок над левый плечом
(Или сердце свое же):
«Давай же, ну же!
Размораживать память!»
Скалывать талый лед,
Вытирать соленые лужи,
Подтыкать тяжелую тряпку
Под белую-белую дверцу.
Выгребать стеклянные банки
С черным от времени джемом
И бледными огурцами,
Хранившимися месяцами…
Слагать прощальные танки
По дороге к ближней помойке.
(Это имя служило тотемом
Племени мыслей моих).
Гул морозилки стих.
(А это – схожее с белым медом –
Засахарилось до жути
За два универских года.
Кривясь от сладости – жуйте!).
На свет рассматривать хрусткий
Обломок цветной ледышки.
Отыскать на консервной крышке
Безнадежное «годен до».
А потом, на исходе года,
Вылить с радостным плеском воду
С полувидимым талым льдом.
И захлопнуть дрожащую дверцу
Бывшего мерзлого хлева,
И тогда спокойное сердце
А может, серьезный бесенок
(Оба ведь шебуршатся слева),
Скажет:
«Умница наша шкода!
Счастливого Нового Года!»

***

Сегодня разом потекли
Все гелевые ручки! И –
Бегут лиловые ручьи
Во все края моей земли.
Я всем пишу, кто был и есть.
Моря у каждого крыльца!
Чумазей не найти лица,
Чем у того, кто слышал весть.
И драит лестницу один,
Уставший знать черты мои.
Все ярче синева струи
С отжатой тряпки (и с гардин!).
И сомневается другой:
Свои лазурные следы
Списать на качество воды?
Ведь город все-таки морской?
И, встав, как вкопанный: «Привет!…»,
Читает третий письмена,
И въелась в белый глянец кед
Чернильная голубизна.
Стихи на чистенькой двери –
Что натворила я! – мои!..
И заливаются ручьи:
«Твори, твори, твори, твори!»

УТРО

Тебе и другим открытая тайна:
Меж Днем Святых, припоздавшим мудро,
И долгой дымной ночью Самайна
Есть, между прочим, еще и утро,
В котором дрожит лесная звезда.
Ты знаешь? Ну, а тогда –
Тогда не забудь и моих святых
И всем оставь кусок пирога
На кухне, среди тарелок пустых,
Где шторы белее, чем все снега
На склонах гор, печальных, как мир,
Туманных, белесых, млечных…

Господь устроит сегодня пир
Для всех своих подопечных.
И, гости почетные с полки каминной,
Бегут, бормоча обеты,
Святые, святые, по моде старинной,
По моде смешной одеты.
И шорохов утренних нить, перевита
Туманом, — как старые четки.
Плывут мимо окон в невидимой лодке
Святой и грустная свита.

А гости ночные еще не ушли,
И рассвет еще не коснулся земли
Со своей непослушной отарой
Облаков, лохматых, как ворох ботвы.
И ночь смеется над сварой
Какого-то из малых святых,
В чьих прозваньях я не сильна,
С хозяином туманов густых
И озер, промерзших до дна…

И пьют, обжигая рот, из ручьев
Те и другие, забыв устав,
И бредут – накидки в десять слоев –
По краю полных листвы канав.

И суют в дымоход любопытный нос
Наши древние гости – за сотни лет
Ни на дюйм предводитель их не подрос;
И снуют, волоча за собою плед,
Охранители трав и вороньих гнезд,
Рассыпая труху золотых монет,
Недовольно щурясь на хоры звезд.

Покровители северных городов,
Собиратели клочьев ветра с болот,
Платья цвета белых январских льдов
И плащи в узорах медовых сот.

И тускнеют тыквы раскосые очи,
Чуть заметно щурясь во тьме на то,
Как мелькают в сиянии дымной ночи
Вперемешку с Батюшки-это-кто?!! –
Сотни строгих святых, до бесед охочих…
И туман солонее веселых слез,
И мороз горяч, и огонь речист,
И напрасно мечется Кэйлик Бхир –
Белый посох канул в рассветный мир,
А зеленый вычурный остролист
Отродясь на этих холмах не рос…

…Где он, теплый запах тыквы горелой?
(Можешь сердце по следу пустить: ищи!)
И чешуйки золота стынут в белой
Стеариновой лаве моей свечи.
Вот мелькнул последний за тонкой шторой.
Если зимнее солнце все же взойдет,
Постоим, посмотрим, как врезаны горы
В дымчатый небосвод?

Последнюю бусину – крик петуха
На серую нитку нанижем.
Суровый орнамент: листва и труха.
И небо подсвечено рыжим.

ТУЧИ

1.

На вершину холма пастух
Поклониться пришел ненастью.
Вдохновляя – вселяя дух
Неподвижной, как небо, страсти,
Мир, доселе для всех немой,
Призывает детей домой.
Но чего пожелают дети?
Белых волн январского моря,
Черных гор, веселого горя,
Остролиста в закатном свете?
Пробужденные друг за другом,
Ливни памяти к их услугам.
И суровы тех ливней трели,
Весел только прыжок форели
В горной речке поющей боли.
Мы стоим, и по нашей воле
Начинается неземной
Плач о мире и зов домой.

2.

Кто оплачет гибель
Белых туч над черной горой?
Остывает небесный тигель
На востоке, где реет рой
Еле видимых ясных вспышек.
В настроении дня – излишек
Многозначности. Теплый ветер
Раздувает закат сырой.
Кто оплачет ливень и гибель
Черных туч над белой горой?

3.

…И небо – клинок, занесенный над миром,
И в мире спокойно веселым и сирым,
Которым прискучить еще не успели
Разбуженных ливней суровые трели…

БЕСЕДА

Отделенные друг от друга
Белым снегом ли, небом дымным,
Опасением ли взаимным,
Что вернее, чем снег и дым,
На краю апрельского луга,
Неспокойные, мы стоим.
Над беседой неповторимой
Ветер птицей дрожит незримой,
И мешаются дни весны:
Дни звенящей в руках посуды,
Дни сияния, дни простуды
И прозрачной дневной луны.
В легком воздухе тают клады.
То весенний прилив охлады,
Побуждающей говорить,
Говорить, говорить без меры
О деталях остывшей веры,
Повторенные сны творить…
И, пока не иссякнет шорох
Листьев, пыли, звенящей мглы,
Разгребать серебристый ворох
Зимней пряжи, листвы ли пенной,
Прошлогодней травы бесценной –
Все искать острие иглы,
Окончание древней речи,
Нескончаемой что капель,
Остроклювой что пестрый кречет,
И чужой, как цикады трель…

ПЕСЕНКА БЕЗ ИЗЫСКОВ

От черноты весенних гнезд –
Как росплески чернил,
Во весь свой поднебесный рост
Поднявшись – что есть сил
Деревья пляшут на горе,
Видны издалека,
Закату в облачной норе
Царапая бока,
Цепляясь за края луны
И небо теребя…
Все празднуют приход весны,
А я – приход тебя!
И грязь по краю черных луж –
Комками серебра.
И мокрый ветер неуклюж,
Переплясал вчера
На обалденной свадьбе двух
Случайностей смешных.
И день от снежных оплеух
Растерянно притих…
Подать рукою до крестин –
Шумит апрельский двор.
Родился королевский сын –
Наш первый разговор.

ПЕРЕМЕНЫ

Линяет мифический зверь по кличке Душа,
Оставляя повсюду клочки сияющей шерсти.
И я сметаю их в совок не спеша
И осмысляю невероятные вести:
Радость моя потихоньку меняет цвет,
И мимикрирует город ящеркой юркой,
Стоит взглянуть попристрастнее. Равных нет
Миру в умении сбрасывать зимнюю шкурку!
Весело быть мне у моря с недавних пор
И сочинять тебе подходящее имя.
Волны рисуют совсем незнакомый узор
В тон отраженью отрогов, вставших над ними.

СЕТЕВОЕ

Повезло получить весь стандартный набор
Ситуаций, простых, как рисунок мелком.
Повезло без конца нажимать на повтор,
В Интернет подсознания лазить тайком,
Зависать, забывая значения слов,
В дивных чатах, где каждая строчка – стихи.
…На заре сквозь стеклянные дверцы шкафов
Из прочитанных сказок орут петухи.
Повезло! Повезло?! Повезло-повезло…
Усомниться возможно ль, врезаясь в стекло?
Это надо ж – цела и ладони чисты.
Повезло пролететь через двери мечты,
Не порезавшись даже… С такой высоты
Трехдюймовые всхолмья газонов круты.
Повезло, возвращаясь в родной Интернет,
Одичавшую мышку за провод ловить…
Мой зависший курсор неподвижней комет
В черном небе дектопа. Пора этот бред
Обновить… обновить… обновить… обновить…

***

Каменной волшебной лютни
Отцветающие струны –
Одуванчики и клевер.
Трав отчетливые руны
Все острей – все неуютней
Скалам в воздухе янтарном,
В небе, где ярится Север
Древним дымчатым медведем.
Медиатором гитарным –
Битого стекла осколок
В напряженных пальцах ветра.
— Ливень, так о чем мы бредим? –
Шепчет сонная тропинка,
Над обрывом незаметно
Трав откидывая полог.
Крестный бабочек прозрачных,
Август, заслоняет крестниц
От дождя ладонью теплой.
Струй растрепанные метлы
В землю рвутся. Многозначны
Лики молний, летних вестниц.
За рябиною патлатой,
В мешанине крыш и лестниц –
Голос щебня виноватый:
— Я не попадаю в ноты,
Я не понимаю ритма,
Я не… Летние пустоты
Эхом полнятся, и бритва
Солнца обрывает струны
Водяной подвижной арфы
Ливня. Скальных склонов соты
Истекают влажным светом.
На камнях трепещут руны
Отцветающего лета.

ПРО МОИХ ПОДРУГ

1.

У меня будут четки прозрачного янтаря,
Ярче бархатцев утром, темнее гречишного меда.
Я хочу третий курс, и прохладный простор сентября
Пахнет стираным шелком и праздником нового года.
Сквозняки мои будят, проснувшись, пустой универ,
А твои – в переходах впадают в осеннюю спячку.
Наш с тобой одинаковый опыт при схожести вер
Подтвердил – мы не родичи вовсе. Прости за подначку.
Что бывает с поношенной дружбой – тебе рассказать –
Если память отбелит ее, а потом прополощет?
Потому и спешу я на леску янтарь нанизать
Вперемешку с сандалом, а может быть, чем-то попроще,
Вроде гладкой пластмассы, пастельной и в тон к янтарю.
Побродяжка в подземках и гостья бесчисленных «Арок»!
У меня будут четки, и я их тебе подарю –
К дню рождения, в знак охлажденья. Хороший подарок?

2.

У моей непутевой подруги в берлоге
Так и тянет впасть в виртуальную спячку.
Подобрав осторожно босые ноги,
Прилепив к зубам прохладную жвачку,
На нелепой страничке о круге рунном
Заморозить скользящий полет курсора,
Напоить сетчатку молчаньем лунным
И полярным сиянием монитора.
У нее в телевизоре плавают рыбки
С плавниками трепетней хлопьев сажи.
В каждом слове – просверк кривой улыбки,
И похожи рисунки ее на шаржи.
А колония спящих плащей, похоже,
По ночам отправляется на охоту,
Оттого ли в хламной ее прихожей
Пахнут вещи сном и чуть-чуть болотом?
У моей крезанутой подруги в берлоге –
Все условия для вхождения в Сумрак.
Запинаюсь левой ногой на пороге,
Из прихожки вижу ее рисунок:
Мрачный эльф готически строен и черен –
Ждет не войн, магических перепалок…
У нее браслет из сушеных зерен,
И неровный пробор на макушке жалок:
Оцени гуманоида-полукровку!
Голос Флер, густой, точно кровь фиалок,
Заливает комнату – хлев – кладовку,
Изменяет сущность дневного света…
Но ее трезвомыслие неизбывней
Бесконечных, в небе поющих ливней,
Потопивших в дымчатых лужах лето,
А ирония пахнет горелой спичкой,
Поднесенной к лицу в полутьме берлоги.
Ночь вплетает искры в свои косички
Африканские – на ее пороге…

3.

Ветер, какого еще не бывало,
Дом на окраине святочной ночи,
Гул, как в туннеле, и тишь перевала
Некого – в ветреном гуле… И клочья
Неба в ветвях. Потревоженным роем –
Искры над блюдцем. «Сгорела газета?»
Серые бабочки пепла… И трое
Взвинченных девушек просят совета
У неспокойного зимнего мира,
Схожего с сумеречным негативом.
С видом на Сумрак – вот это квартира.
Зарево над незастывшим заливом.

Кольца под белыми чашками, ленты
И треугольное крылышко розы.
Собственный голос, «…y bajo el viente…»
Вдруг промелькнуло. И звездной занозы
Просверк в распахнутой форточке. «Нервы
Тратишь на глупых…». Под тонкую простынь –
Гребень пластмассовый. «Спим? Завтра к первой…»
Ночь почему-то похожа на осень.

Ветер над спящими. Ясень крылатый
Так незнакомо качает ветвями.
Мягко повеяло снегом и мятой.
«Спишь?» — «Ну, почти что…»
И небо над нами.

***

1.

Я – законченный цивил
С рюкзачком дерюжным.
В рыжих маминых ботинках
Я бегу по лужам.

На дне рюкзака – несуразные четки
/Рассыплются прямо на паре однажды…/
И то, что всегда остается от сотки,
Когда мы полтинник потратили дважды,
И острые руны на черном шнурке
Колючей и тонкой искусственной шерсти,
И, худшее из ученических бедствий,
Заплакавшая о своем колпачке
Потекшая ручка – всегда не на месте,
Особенно если в моем рюкзаке.

Я бегу, и крылатый взметается сор,
Вдохновившись наглядной идеей побега,
В рюкзаке бултыхается лешкин «Дозор»
/А Лукьяненко любит конструкторы «Лего»:
Постройте двадцать различных миров
Из кубиков гладких и прочных креплений…/,
Рюкзак у меня не закрыт – для воров,
Подверженных лени…

2.

Слитки грязи в темной луже –
Серебром чернее сажи.
Небо цвета зимней стужи.
Опоздаю – влепят энку.
Горные маячат кряжи
По дороге на военку.
Катится моточек пряжи –
Эльфы выпряли, похоже,
Или же ведуньи-сестры.
Под ногами у прохожих
Путаясь котенком пестрым,
Под ноги ко мне ложится
Долгой, долгой, точно плач,
Тот, что длится, длится, длится,
Долгой нитью неудач,
Шелком странного везенья,
Перепутанной куделью
Тысячи путей к спасенью…
Вразумите пустомелю:
Все ли кошки ночью серы?
Резво катится клубочек
По рядам торговых точек,
Коридорам Универа
И подземным переходам,
Там, где у поющих плохо
С музыкальным слухом.
Вот как прыгнет прямо в воду –
Не успеешь даже вздоха…
… С хулиганским плюхом.
Скачет, словно мячик, в безднах
Этажей, пустых, как двадцать
Выцветших пустынь.
Нету башмаков железных
Василисиных – в помине,
Ярмарки или пустыни –
За клубочком не угнаться
Никогда, аминь…
Други, френды, сны, подруги…
С ярким рюкзачком
Из прочнейшей из дерюги
За цветным клубком
Я бегу по темным лужам
Цвета зимней долгой стужи,
И летит веселый город
В небо кувырком.

***

В лужах,
Мутных, как талый нефрит,
Дрожит, затихая, вода.
Это даже не рябь,
Это смутный озноб,
Искажение ликов древесных.
Я хотела спросить –
Что ты ищешь заплат
На холстине высокого неба?
Грубых штопок на каменных склонах?
Подражая таким же, как ты
И смертельно боясь подражаний?
Пересмешник, зачем?
Сероствольных рябин чернота
И янтарь тополей.
Подражать –
Так уж древнему миру,
Творящему осень!…

***

Наша Ирландия – запах в чащобе
Мокрых расхлестанных трав.
Множа в себе галереи подобий,
Мир, без сомнения, прав.

Это – одна из редчайших подделок.
Радость – как взвившийся плащ.
Или охота за полчищем белок
В сердце сентябрьских чащ.

Бег! По вершинам искрящихся сосен
Солнце-охотник – вослед.
Свежая, странная, светлая осень,
Плащ обратившая в плед

Клетчатый, дымный, как серые травы
Издалека, на ветру…
Гончие ветра, лесные канавы
Вихрем наполнив в бору,

Радость принять не замедлив на веру,
Мчатся со склонов крутых.
Это – газон под стеной Универа.
Осенью. В День Всех Святых.

Это – замена холмов настоящих,
Осени мутная взвесь.
Вопль не гаснет в трепещущих чащах:
«Наша Ирландия – здесь».

СНЫ

В поющий колодец беззвучного детства,
В глубины пустого театра – в летящий
Навстречу рождественский купол – и в чащи
Охотничьи – в дом колдуна по соседству…
За кроликом белым! Не только Алиса
Так вдумчиво падать умеет… Занятно –
Как лучшие стрелы бывают из тиса,
Так лучшие сны получают из мятной
Простуженной грусти. Я падаю в детство –
Свое? Материнское? В норах и гнездах
Зверят полусонных? Ну, чье же наследство
Серебряным прахом вздымается в воздух?
И дышит весельем, коротким и редким,
И пахнет декабрьским тающим снегом,
А снег не бывает ни пыльным, ни ветхим,
Он свеж, и в полете сливается с бегом
Часов неуклюжим… Снежок – и за ворот
Струится веселая колкая память.
Я падаю в собственный дымчатый город,
Но где я училась так радостно падать?
От века, наверное, так не плясали
Колючих и нежащих прикосновений
Беззвучные стаи!… Меня забросали
Снежками старинных моих сновидений.
И страшен мне только бросок неумелый,
Врасплох застающий, как с медлящей кисти –
Две кляксы на лист, поцелуй под омелой…
И миг приземления в бурные листья.
Так будет. Все медленней льдинки роятся,
И ширится ясного света прореха.
Ну что ж, догадавшимся можно смеяться
Во сне – и проснуться от тихого смеха…

***

Порхающий блеск над пустынным шоссе –
Что делает бабочка в солнечной топке,
Когда это больше пристало осе,
Ползущей по раме упорно и робко,
Вселяющей мысль о неспешной угрозе?..
…Вуалью натянутый ветер приник
К лицу моему, и в дорожном гипнозе
Я думаю грустно про мокрый цветник…
Медлительность детских охотничьих танцев,
Огромная клумба – и в кончиках пальцев
Удача легко и размеренно бьется!
…У окон автобуса бабочка вьется,
Но я разучилась ловить их – понятно?
Я выросла – и возросли многократно
Желание брать и боязнь промахнуться.
Тень бабочки пляшет на серой стене,
И тянет вослед ей мгновенно взметнуться.
…Над клумбой неловкие бабочки вьются.
Поймайте осеннюю бабочку мне!

СкАЗОЧНЫЕ СТИхи.

Время бросать, ерунду бормоча горячо,
Гребень узорчатый яростно – через плечо.
Время, почуяв в дыханье ветвей Рождество,
Тратить последнее в этом году волшебство.
Время искать по кладовкам меж стынущих вин
Лампу, в которой ленивый блаженствует джинн.
И, убедившись, что джинна в наличии нет,
Склянки пустые рассматривать грустно на свет.

Брызжет, сверкая, вода – не могу устеречь!
В землю уходит по капле бессвязная речь.
Бросить бы клич по раскрывшимся в полночь холмам,
Долгий такой, как из кухни протяжное: «Ма-ам!»
Пусть подсобили бы всякие Эти да Те
Воду от края земли донести в решете.

Время писать Дед Морозу в Великий Устюг
И, под копирку, лапландскому Санте – а вдруг?..
Вспомнить о родственных связях – не правда ль, хитро? –
Крестную-фею по линии Шарля Перро
И охранителей гор и полей приплести.
Время воды говорящей тебе принести.
Встретимся в зимних холмах на краю Рождества,
Там, где свежа остролиста густая листва.

Время гадания, время последней стрелы,
Колкого снега и нежной пушистой золы…
Жалобу речки, поющей у края земли,
Не донесу до тебя, хоть полцарства сули.
Там, где листва остролиста свежа и густа,
Несколько капель, застывших на дне решета,
Примешь ли? Большего я не сумела сберечь.
Это – моя столь певучая некогда речь.

ВОЗДУШНЫЕ ЗМЕИ, СОТОВЫЕ, КОШКИ И ВСЕ-ВСЕ-ВСЕ

Руслом неба и камня ты странствуешь, смайлик бродячий…
Солнце каплет сквозь черные ветви, и длится прогулка.
Я купила хорошую книгу и кофе со сдачи.
Ветер бьется в теснине залитого тенью проулка.
Надо мной – еле слышимый трепет воздушного змея.
Тихо пляшет влюбленность на тоненькой-тоненькой леске,
Вьется в ветреном небе, сверкая, стихая и рея.
Я иду, и меня догоняют в пути SMSки,
Невесомые, точно журавлик на узкой ладони.
Рой крылатых фигурок из тонкой японской бумаги.
Отключу телефон – оторвусь от чудесной погони.
Отключу-отключу… наберусь вот немного отваги…
С рюкзаком, по колено в потоке поющего ветра,
Я похожа на духа витрин. Так Апрельские Святки
Пошутили со мной. Мне б еще полосатые гетры
Да ботинки для странствий по мокрой весенней брусчатке.
Не посмеет меня испугать перебежкой мгновенной
Дымный черный рысенок, с ликующе дрогнувших веток
Мягко спрыгнувший вниз на углу бесконечной вселенной.
У меня перемирие с кошками всяких расцветок…
Эти древние ветви под снегом и грустные звери,
Эти лики деревьев, еще не забывших о стуже,
Приближают прохожих к какой-то невиданной вере.
Я иду, отражаясь в прозрачной задумчивой луже,
С нитью пахнущих яблоком четок – по улице длинной,
И деревья летят в вышину, на лету каменея,
И прохладное небо вскипает над узкой тесниной,
И со мною – ликующий шорох воздушного змея.

ССОРА

Это ссора?
Это хохот
Неуклюжей снежной бабы
Возле черного подъезда.
Запишу-ка это, дабы
Не забыть, что пахнет бездна
Грязным снегом…
Это ссора, Пересмешник.
Это ссора.

С первым снегом! С первым смехом!
Горьким ветром, пьяным эхом…
Счета рваным нет прорехам
В этой зимней дружбе, Пересмешник!
Там, где смерзлась тьма в ухабы,
Снежные хохочут бабы.
Ну поздравь меня хотя бы
С нашей первой ссорой, Пересмешник!
Снег взмахнул плащом: кор-р-рида!
Но скажи, скажи мне, выдай
Тайну, почему обида
Зимняя – бессмертна, Пересмешник!

СТИХИ ПРО СТИХИ

Ах, «самовыражение»? Да полно…
Всего лишь нестихающий, как волны
Морские, несмолкающий, как ветер
Небесный – и прибавить все на свете
Магические штампы космогоний –
Тревожащий, как дальний звон погони
Крылатой – долгий, точно ливень в поле,
Невнятный, тихий заговор от боли,
От неотступной мысли… Чудный, смутный
Мой заговор от горечи минутной,
От горечи тягучей, жгучей, вечной…
От боли – как там раньше?… – от сердечной.

НЕВЫПОЛНИМОЕ
ДЛЯ МОЕЙ ПОДРУЖКИ

Да не думай ты о ней, о проклятущей,
Почитай цветные вывески, в кармане
Посчитай свои медяшки… Вот уж сущий
Бред – не думать о зеленой обезьяне!

Или хочешь, вместе вымоем посуду
И о чем-нибудь заведомо заразном
Поболтаем? Может, как-нибудь забуду
Я о белом о медведе неотвязном.

Я ведь тоже…:) Я рисую все двуцветным
И в немножечко безумном стиле манги.
Кошки лазают по черным влажным веткам
И зеленые, как мох, орангутанги.

Это, видимо, весна – из парусины
Сшитый ветер, загоревшие соседи…
По растаявшим помойкам бродят псины
И линяющие белые медведи.

И в пальто на синтепоне стало жарко,
И вороны что-то вслед горланят людям,
И никак не убежать из зоопарка
Наших вдумчивых влюбленностей…

Забудем?

ОЖИДАНИЕ

Откуда-то сверху – а может быть, снизу –
Блескучая, вся в узелочках мгновений,
Сеть времени… Утро. И черным дельфином
Сознание входит в тугое, как ветер
Пространство, где что-то сильнее течений
Его не пускает на волю. И море
Расчерчено клетчатым блеском ячеек,
До самых глубоких подводных ущелий
Пронизано трепетом солнечных нитей:
Сеть времени… Это же целое море –
Какой там дельфин! – в ней ритмически бьется.
Я жду, я так сильно… Огромное море,
Попавшее в чьи-то прозрачные сети,
Чьи отблески тихо скользят, колыхаясь,
По сомкнутым векам. Я жду… Я так сильно…
Так истово. …Утро. И вечер. И утро.

GLÜCKSBRINGER

1.

Дотронуться до трубочиста – к удаче.
Примета.
Сон…
В ореоле птичьего свиста –
А вокруг – ни единой птицы! –
Некто в облике трубочиста
Шел по звончатой черепице.
А навстречу по ярким крышам
Я, которой все это снится.
Голубыми тенями пишем
Притчу сна, и сюжет двоится.
Прикоснувшись к плащу – все тише
Птичий посвист – его миную.
Наши тени сбегают с крыши,
На бумагу ложась цветную –
На узорчатый город спящих,
Где луна не идет по кругу…
…Явь
…Двое странных и настоящих
Прикоснулись, смеясь, друг к другу.
Мир какой-то слегка с чудинкой –
Сновиденческий, да и только.
Летний час отдает горчинкой:
Летний час – апельсина долька.
Я иду, как по краю тучи,
Улыбаюсь и чуть не плачу.
Он сказал, что он невезучий,
Приносящий чужим удачу.

2.

Медленно-медленно гаснет янтарный экран.
Сотовый входит в режим ожидания. Так
Стынут горячие камни. Так тает туман.
Солнце, по-моему тоже… Но солнце – пустяк.

Солнечным светом исходит «Пока и привет:)»
И апельсиновым соком бескрайнего дня.
Не забывай меня, чудо… Запомни меня
В платье, оранжевом, будто немеркнущий свет
Сименса. Пыльная-пыльная, жаркая, столь
Летняя и – ведь не наша же, правда? – тропа.
За руку – пара навстречу, но мы же не па…
За руку – нет, так бери меня на руки. Вдоль
Близкого моря, шатаясь, смеясь и пыля!
Сотовый гаснет в ладонях. Так долго. И так…

Гаснут закатные окна. Но окна – пустяк,
Главное, в сонном тепле остывает земля.
День истекает теплом. И мечтой. Недвижим
Там, над оранжевой крышей – жирафчатый кран.
Я наблюдаю, как вдумчиво гаснет экран.
Сотовый – в спящий, а память – в неспящий режим
Входят.

3.

Хорошая smsка подобна хайку.
А беседа задумчивых абонентов
НТК или АКОС –
Поэзии связанных строф?..
Смайлик – это простейший иероглиф
Нашей азбуки.
Начиная с ответа,
Ожидаю вопроса к нему.
Путь собеседника –
Непредсказуем.
Но мне повезло:
Ты умеешь
Таким озадачить ответом,
Что
Вопрос
Изменяет
Суть.

4.

Ветер сушит влажную полосу над губой –
Поцелуи со смехом: на самом уже пределе.
Ну не плакать же мне, улыбчивой, в самом деле?
Я смеюсь… О тебе и, наверное, над тобой.

Я иду подозрительно легкой походкой, просто –
Просто весело, больно и хочется босиком.
Исходив летний день, как пустынный летучий остров,
Стерла ноги в кровь босоножками с ремешком.

И теперь, как Русалочка та, по волнам асфальта…
Только голос при мне, только голос всегда при мне.
Вроде альт. Слушай: вот подростковая флейта альта,
Диссонанс веселый в звончатой глубине.

И еще этим голосом я мимо нот пою:
Не беда, если даже когда-нибудь онемею.
Но зато уж смеяться – смеяться я им умею.
И смеюсь, раз уж я проиграла – свела вничью.

5.

«Чушь!» — усмехаюсь. «Конечно», — хохочет,
падает навзничь – так медленно, плавно…
Теплым затылком – в колени мне. «Встань ты,
слышишь? Тяжелый!» А лоб под ладонью –
светел. «А знаешь, ты мне вверх ногами
нравишься больше». — «А знаю». Улыбка:
дрогнули резкие скулы в ладонях,
тихо скользящих по коже: запомнить
памятью пальцев… Потом – расстыковка.
И, отступив на полшага, смеемся.
И лепреконы в глазах у обоих
в танце заходятся. И на прощанье
мы, бессердечные: «Чушь?» — «Несомненно!»

6.

Это ближе собственной кожи. Это бой с собственной тенью.
Так сказал ирландец из мифа. Я не помню точно, какого.
Своевременно и банально. Современно и подростково.
Я умею сбрасывать шкурку — или стряхивать оперенье,
Я мудра, как змея на камне, как столетняя черепаха,
Но во мне тасуются правды… Каждый миг выпадает карта.
Ежечасно, ежесекундно. Тень мой, в трезвом бреду азарта
Я не помню себя, и в дебрях странной яви — не знаю страха.

7.

Инязовская зубрилка пишет

А инязовцы, даже если они с ленцой,
Курсу к третьему, поворочав словечки-глыбы,
Назубрившись всласть и обсыпавшись сплошь пыльцой
С крыльев бабочек-слов, о любви, мыслю так, смогли бы
По-немецки: вполголоса, с явственной хрипотцой
(Никакой amor не сравниться с протяжным Liebe),
По-испански: с опасной искренностью, легко,
Чтобы стих – как дуэль, как ночной переулок узкий,
По-английски: как будто теплое молоко
В черный кофе, в немецкую горечь. Рука на «Пуске»,
Вот решу, на каком — и вперед: я, любовь и Co.
Несерьезно ведь – стих о тебе, да еще по-русски.

Я ГУЛЯЮ

А ветер пригнал дождевой табун,
Из первых капель фонтан пророс,
А я под рокот стритовских струн
Купила воду со вкусом слез.
А дети тиранят цветной батут,
А стрит опять переврал слова…
На горьких слезах хорошо растут
Деревья, полные волшебства:
Всю зиму на снег и асфальт сырой
Летят несчетные лепестки,
А там, под искристой, как лед, корой
Течет живая вода тоски.
Пока тихий воздух блаженно пуст,
И есть ответ на любой вопрос,
Полью-ка я этой бонаквой куст
Вон тех окрашенных ветром роз.
И он, конечно, рванет в высоту,
Горланить будут под ним стриты.
А я рассмеюсь и просто пойду
Поливать другие кусты…

НЕ СПАТЬ

1.

Когда сосчитаны слоники
Индии,
Южной Африки
И Берлинского Зоопарка,
И дух захватывает от молчания полной луны,
Сидящей на подоконнике,
Наглой,
Вошедшей в собственный лунный зенит,
И лицу внезапно становится жарко,
Потому что приходит память и дикий стыд,
Повторяется утренний молниевидный страх,
Обоюдоострое чувство нелепой обиды,
И котенок, которого нет, скребет деликатной лапкой
В приоткрытую белую дверь,
И хочется встать и согнать луну
Черной крылатой тряпкой,
И задернуть светящийся горизонт,
И войти, наконец, в галереи сна,
Но аттракцион сновидений закрыт на ремонт,
А слоники взяли да кончились –
Вот тогда наступает черед испанских глаголов.
Шепотом.
В темноте.

2.

Светятся бледные тонкие шторы.
Этой ли ночью вселенские воры
Делят добытые в небе созвездья
Где-нибудь в черном кошачьем подъезде
Ветром исхлестанной многоэтажки?
Что-то в бессоннице есть от игры.
Гребень до чертиков черной горы –
Крыша напротив. Сыграем в пятнашки,
Лунный мой заяц? Добравшись по стенке
До покрывала молочнее пенки,
Неощутимо коснешься лица
Спящего, нет — игрока, беглеца.
Спящий не знает, что видит луну…
Только меня ты уже не поймаешь
В недосягаемом «здесь». Понимаешь,
Я ведь сегодня уже не усну.

3.

Ладно – день, но я-то маюсь
В коконе ночной рутины.
Жду мифической зари.
Я не сплю. Я наслаждаюсь
Символичностью картины
«Темнота. Вид изнутри».
Черные чернила – реки…
Тьма и сомкнутые веки.
Зорко всматриваюсь в этот
Мир, стремящийся к нулю.
Темнота, она ведь метод
Осознания…
Люблю.

АВТОБУС

Без десяти… Не успею. Опять не успею!
Школьные охра и кобальт – виденье трамвая.
Тонким звоночком: скорее, скорее, скорее…
Я пробираюсь к шипящим дверям, успевая

Вспомнить дрожащую ветвь на поверхности неба.
Где-то я видела блеском подернутый, жгучий
Воздух – и воду… Останетесь в памяти, где бы
Я вас ни видела, ветви и быстрые тучи.

И, догадавшись — осеннее небо в колодце! –
Вдруг вспоминаю, что ранняя осень близка мне,
Просто не каждый сентябрь вдохнуть удается
Воздух, напоенный горечью мокрого камня.

И – невесомой, воздушной, но все же лавиной –
Сотни решений томительно старой задачи:
Друг, наслаждайся своей правотой и совиной
Мудростью, раз – равнодушный – не можешь иначе.

Лучше играть в переходе на треснувшей флейте,
Чем «Новостями» оклеивать стены Вселенной;
Впрочем, как знаешь, хоть окна в три слоя заклейте,
Мне надоело казаться тебе неизменной.

Пояс, прощай! Превращаясь в проворную птицу,
С грязной подножки – в плаще разлетевшемся… Восемь.
Я не сегодня решила – поверь – измениться,
Просто… да просто ждала подходящую осень.

РЕМОНТ

Раскрывай угловатый встопорщенный зонт –
Там весенняя буря! А в гулком подъезде
Пострашнее погодка: стихийный ремонт,
Говорливое эхо в прокуренной бездне.

Непроявленным снимком – чумазый пролет
В белоснежной грязище. Все косо и криво,
Перевернуто, смято… Как сколотый лед,
Голубеющий остро вдоль кромки залива –

Эти дымные стекла, цедящие свет,
Точно в кирхе, где я в ноябре ночевала.
Интересно, за пологом мятых газет –
Двери?… Полные лета и ливня провалы?..

Ну и кто тут у нас деловит и речист,
Чье бы мне интервью почитать вверх ногами?..
Сквозняки налетели на сорванный лист,
С лету, наспех освоить хотят оригами.

Нет, сквозняк, погоди, погоди, ты неправ…
Ведь неспешно и словно по чьей-то подсказке
В известковых созвездиях хлипкий жираф
И морские коньки нереальной окраски

Получаются… Видишь?.. Всегда по весне
Так просторен подъезд и таинственно гулок.
А давай их оставим стоять на окне,
Зоопарк любопытных газетных фигурок?

А теперь – убегаю, мне правда пора,
Сквозняки, постигайте апрельскую тайну:
Это – линий и легких касаний игра.
Каждый раз получается будто случайно.

Весь узор вероятностей: наша зима,
Море, чайный пакетик в дымящейся кружке –
Оригами? А вот: я не знаю сама,
Как они получаются… эти зверюшки.

УНИВЕР

Я иду в Универ безоружная – без часов,
Документы сдавать не помню в какой отдел,
У меня несметное множество разных дел
В самом сумрачном и прекрасном из корпусов.
Я иду сквозняки в коридорах ловить за хвост,
С банкоматом общаться на уровне «дай» и «на».
Я хочу проверить, на месте ль моя страна,
Образуют ли невесомый висячий мост
Высота пролетов, лестниц крутых зигзаг
И прохладный камень сквозных зазеркальных стен?
Я иду выяснять расписание перемен,
Неудобные книги с улыбкой толкать в рюкзак,
Останавливать время, путать «пока» с «привет»,
Чуять: осень вселилась в верхние этажи.
Я иду сдавать последние рубежи –
Ради грусти моей и стипендии, коей нет.

***

Три года вдохновенной трепотни
И грусти. И немного иного.
Но отчего мы медлим, объясни,
В тени самих себя, густой тени,
Сторожкие, как пара птицеловов?
И время начинает отставать
От нас, кому отныне наплевать
На все – у нас режим автопилота.
И я могу тебя нарисовать
По памяти, но лишь вполоборота.

***

БИОЛОГИЯ МОРЯ

0.

Видишь, там солнце пробивает пенальти
По воротам грозы.
И тонки, как крыло стрекозы,
Наши тени на влажном асфальте.

Земляные слоники в сквере
Заросли пушистой травой
И превратились в мамонтов.
И на спине у старшего
Расцвели анютины глазки.
Они, наверное, думают,
Что мы – одного соцветья.
Их не смущает,
Что я кареглазая,
А ты сероглазый.
Они ведь одно семейство –
Белые, желтые и фиолетовые…

1.
Биология моря

Он рисует мне схему наката волны,
Объясняя попутно природу цунами.
— Понимаешь? — Ага: мы с тобой влюблены,
И влюбленность, конечно, находит волнами.

В ноябре по заливу ходили киты,
И, наверное, весело били хвостами.
Может быть, мы и впрямь эскимосски просты,
Но душой мы заведомо с ними. С китами:)

— Так пойдешь на Коврижку? — Конечно, а ты?
Мы бродили по морю, и нам было странно:
Ощущение сна. Широты… Долготы…
И неспешной прогулки вдоль меридиана.

Я рисую поверх его схем облака
Синей ручкой, а надо, наверно, мелками.
— Ты не знаешь, обличье морского конька
Принимают смешные японские ками?

2.

Эти снимки туманностей,
Сгустков голубоватого света,
Спиральных галактик –
Лики моллюсков под твоим микроскопом –
Они утратят важную часть себя,
Если я, далекая от биологии,
Перестану смотреть на них
И видеть намек на Врубеля и Чюрлениса
В абстрактной красоте
Примитивных организмов,
И поэтому…

3.

Переезд

Ключи – под коврик, затем – на дверь магический знак
И надпись белой спрей-краской: «Уехала жить на Памир».
Собравшись с мыслями… нет – собрав все мысли в рюкзак,
Я переехала в твой непритязательный мир.

Теперь ты будешь счастливым и, временами, несчастным;
Я притащила с собой три чемодана старья.
Твое мышление было неподражаемо ясным,
Пока на дне мирозданья не обнаружилась я.

Слегка барахлит реальность, но – ни один чудодей
Не объяснит причину прекрасных сих неполадок.
И аккуратные стопки твоих неброских идей
Пришли в такой беспорядок…

Я продираюсь через тугие, как дождь, волокна
Твоей персональной майи: ткани Сейчас и Здесь.
Рисую тебе на стенах полуреальные окна,
Хотя твой ангел-хранитель учтиво сказал: «Не лезь».

На клумбах твоих сажаю свои деревья тайком.
Мини-сосна в горшочке – овеществленная Древность.
Вот этот кривенький кактус с одним огромным цветком –
Вполне возможно, что это – моя бессмертная ревность.

Тебе, наверное, трудно со мною, так виртуозно –
Или бездарно? – тасующей сотни цветных полос
Радужной зебры мира. Все это очень серьезно…
Если, конечно, поверить, что я умею – всерьез.

4.

Слушай,
Я не сумею тебе присниться…
Я улетаю на остров Нетинебудет.
Если точнее, то знаешь,
Сегодня ночью
Я собираюсь сидеть на крутых ступеньках
Где-то на лестнице в черном ночном подъезде.
С дымчатой кошкой…
И это – одно созвездье:
Наши глаза в полумраке, мои и кошки.
Это не там, где встречаются сны влюбленных.
Сны не встречаются вовсе… хотя не знаю.
Это…
Ну, в общем, надо пройти по краю
Собственной памяти
И перейти границу
Сна –
Под обстрелом шустрых дневных событий.
Милый, мне правда хотелось тебе присниться,
Но на двойной узор не хватает нитей
Пряхе моих сновидений.

Может быть, там – вместо елки цветущий кактус,
Вместо тайфунов песчаные бури летом.
Может быть, там вместо Кеннеди будет Трумэн,
Только ведь дело, знаешь, совсем не в этом.
Сны – это там, где ты еще не придуман.
Это печально, но ты – всего лишь реальность.

В общем…
Я не сумею тебе присниться.
Я посижу на ступеньках в пустом подъезде.
Спи.
Может быть, если дрогнут твои ресницы,
Смутно увидишь пронзительное созвездье.

5.

Говори, говори, вы-го-ва-ри-вай-ся; все равно
Не сумею услышать, но что тебе, в сущности, я?
Может, старый какой демиург подытожит: «Смешно…»
И построит реальность из кубиков небытия.
Может, взбалмошный бог, может, вечно веселый сэр Макс
Пожалеет тебя и создаст тебе город в горах
Из своих сновидений, своих ученических клякс –
Черных дыр и теней тополиных в московских дворах.
Неэвклидовой логики – город, игра на века.
Ну… на кванты, точней. Вероятности медлят в дверях
Или воздух горчайший трезвит? Говори же, пока
Кровь в ветвящихся венах, и сок в неподвижных ветвях,
И треклятое «время прощаться» не тронутся – вспять.
И хреново же мне – оправдания в рифму мелю…
Так хреново, что, чувствую, скоро отправлюсь искать
Тот неправильный мир, где и я тебя — тоже — люблю.

6.

Ты хочешь, чтобы я улыбалась –
Моя улыбка вспыхивает у тебя в ладонях,
У нее цвет апельсина,
Она разбрызгивает солнечных зайчиков
С экрана твоего телефона.
Но не проси меня улыбнуться наяву:
Мои улыбки давно превратились в смайлики,
Они совсем очеширились –
Порхают в пространстве,
Между тем как я исчезла
Бесповоротно
И невозвратимо…
А тебе остается смотреть,
Как гаснет моя улыбка
В воздухе, пронизанном радиоволнами,
Пока
Не померкнет
Экран.

7.

Это просто слезы, Маленький Брат, говорит Багира,
На глазах превращаясь в грустного черного тигра.
Веселящая легкость горящего светлым мира,
Нестерпимая теплая тяжесть его головы
На коленях моих. Я теперь понимаю: это
Полосатые с солнцем и тенью играют в игры,
А у нашего – шкура чудесного цвета, цвета
Напрочь выжженных склонов, где было полно травы.

Так, пока я искала, чем мерить нас — байты? герцы? –
И смотрела сны в сумасшедшей ночной нарезке,
Тигр Тома Трейси ушел пустырями сердца,
Свой арабо-звериный, немой, горловой «Айидж»
Унося… Начинается дружба. Мечты по струнке,
Будем змея выгуливать в небе на тонкой леске,
И осенние листья сканировать, как рисунки,
В древний фидхел учиться играть, и, возможно, в бридж.

И по морю бродить – это правда, дом там, где море?
И друзей находить обязательно по соседству,
Вырезать рыжим тыквам ухмылки Чужим на горе…
Кашу будем готовить из тыквы? Хм. Ладно, готовь…
Будут наши карманы полны шоколадных крошек,
Будем странствовать воздухом, морем, дворами детства
И бояться всем сердцем пантерообразных кошек,
Ибо кто угадает, какая из них – любовь?

8.

А когда – и если – случится все,
Как с героями недолюбимых книг,
И расхочется даже читать Басе,
Но зато пожелаешь, чтоб был двойник,
Этот самый «развесистый дубль» – всех
Провести: вместо нас – по друзьям и в ЗАГС,
Чтобы целыми веснами без помех
Заниматься подсчетом закатных клякс
На асфальте, где тени в зимних пальто
Развлекают нас серией пантомим, —
Я надеюсь, останется тот/та/то –
То, что будет честнее прожить самим.

***

„По случаю Хэллоуина хочу тебя видеть в черном…“
А приду я в оранжевом пончо, истрепанном и просторном.
Бахрома — двуцветная пряжа — дрожит по рваному краю.
Осторожно, одним лишь взглядом, рисунок линий стираю:
На ладони осталась только бессмертная линия сердца.
Голос собственной грусти, голос дружелюбного иноверца:
Не устанешь ли? – Не устану. – Не спасуешь ли? — Не спасую.
Осторожно, одним лишь взглядом, сетку новых линий рисую.
Это будет другая участь и других перекрестков карта.
Я впервые почуяла привкус в задумчивости – азарта.
Чем светлей и теплей в прихожей, тем прокуренней тьма в подъезде,
И веснушки наши на скулах образуют одно созвездье.
Решено, буду стройной ведьмой, в рыжем пончо приду крылатом.
По случаю Хэллоуина хочу тебя видеть братом.
Но единственный верный способ, неродной ты мой, породниться —
На руке твоей в белых шрамах заснуть и смотреть, что снится,
Ощущая щекой прохладу часов на твоем запястье.
Это все, что тут можно сделать. Заведомо. По несчастью.

Реклама

Коментировать

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

w

Connecting to %s