Южноафриканские миниатюры

ЛЕТУЧАЯ МЫШЬ

Говорят, одна ласточка весны не делает. А одна летучая мышка?
…Я увидела ее в сгущающихся сумерках, когда не по-зимнему теплый вечер уже опустился на реку, а в небе прохладно мерцали первые звезды. Крупная вечерница, похожая в полете одновременно на птицу и на огромную черную бабочку, стремительно и бесшумно носилась над еще голыми ветвями акации, гоняясь за невидимой добычей. Вот она пронеслась над самой моей головой — я успела заметить рыжее тельце между подрагивающих темных крыльев и услышать негромкое цвирканье, похожее на голос ночных цикад.
Немного странно видеть летучую мышь в таком одиночестве: летом их носились здесь десятки. Но ведь сейчас не лето, а последний месяц зимы, и соплеменники моей вечерницы еще спят в расщелинах скал и в дуплах деревьев, под корой старых пальм и под скатами крыш, ожидая прихода весны.
Спят летучие мыши не потому, что зимой им холодно, а потому, что голодно. Ведь добыча их — жуки и ночные бабочки — в прохладные зимние ночи не вылезает из своих укрытий, и ловить ночным охотницам некого. Вот и спят они сутки напролет, коротают голодное время… А сегодня вечер выдался на удивление теплый — в знак того, что весна уже не за горами. Жуки и бабочки обрадовались нежданному теплу, выползли порезвиться в сумерках — а за ними вылетела из укрытия и первая охотница.
Я смотрю на нее и радуюсь: если проснулись летучие мыши — значит, весны и впрямь недолго осталось ждать. Скоро станет совсем тепло, защебечут-заскрипят на новых гнездах желтоголовые птицы-ткачики, засветятся в сумерках и наполнят воздух сладким своим ароматом белые ночные лианы, а акации на реке покроются желтым пухом… И пусть одна летучая мышка весны не делает — все же весна с ее вылетом становится чуточку ближе.
Спасибо вечернице и за это!

ПТИЦЫ В ПУСТЫНЕ

Мы ехали через пустыню Кару жарким январским утром. Вокруг, насколько хватало глаз, не было ничего, кроме кочковатой земли, покрытой серыми и пыльно-желтыми пятнами скудной растительности, а на горизонте горбились, будто складки гигантского бурого одеяла, невысокие горы. Хотя до полудня было еще далеко, солнце припекало не на шутку, и над дорогой едва заметно подрагивал горячий воздух.
Вдоль всей дороги тянулись бесконечной вереницей телеграфные столбы; на вершинах столбов и на проводах, натянутых между ними, сидело множество птиц — коршуны, канюки, пустельги, соколы, пустынные сорокопуты… Казалось, здесь собрались все хищники Кару. Чем же привлекали их столбы? Понять это было несложно: на много километров вокруг не было видно ни одного, даже самого чахлого деревца, с которого хищные птицы могли бы высматривать добычу. Чтобы поймать здесь себе дичь на обед, им приходится долго кружить над пустыней, над серыми песчаными кочками и редкими кустами акаций… Но под жарким пустынным солнцем много не налетаешь — вот и собираются хищники на столбы, как на наблюдательные вышки, стерегут мелких птиц, ящериц и зверьков.
На нескольких столбах, между фарфоровых чашечек, видели мы и гнезда воронов — вороха темных веток и сухой травы. Сами хозяева сидели тут же, на проводах, или летали неподалеку, добывали птенцам пропитание. Говорят, ворон — мудрая птица; вот и место для гнезд выбрали они подходящее — на вершине гладкого столба не доберется до птенцов ни змея, ни дикий кот, ни пустынная рысь-каракал. А людям до воронов дела нет — ни тем, кто поставил здесь эти столбы, ни тем, кто изредка проедет мимо.
Кроме воронов и коршунов, не было вокруг ни одной живой души. Мы долго всматривались в кочковатую равнину: не пробежит ли где шакал с темным ремнем на спине, не прошмыгнет ли мангуст или пустынная лисичка, не проползет ли, неуклюже переваливаясь, черепаха? Но нет, все пусто кругом, все попрятались от жары в прохладные норы или в тень невысоких кустов. От однообразной пустоты, от долгой дороги и сухого воздуха начинало клонить в сон и нас…
Как вдруг из-за очередного поворота вылетело нам навстречу яркое белое пятно — да не одно, а много! Что-то живое двигалось впереди, сбоку от дороги, резко белея на фоне серо-желтой травы…
Мы подъехали ближе и глазам своим не поверили: аисты! Целая стая аистов бродила вдоль дороги, важно переставляя стройные красные ноги. Время о времени аисты нагибались, что-то хватая длинными своими клювами — наверное, ящериц или кузнечиков-саранчу…
Странно было увидеть этих европейских птиц, жителей полей и рек, в сухой африканской пустыне. Но ведь стоял январь месяц; в Южной Африке это — разгар лета, а в далеком Северном полушарии — середина зимы. Аисты и прилетели в Африку на зимовку; одни из них поселились по берегам рек и в полях, как у себя на родине, а другие решили отправиться сюда, в Кару. Ничего, что сухо вокруг — ведь птенцов им здесь не выводить, а пищи и так вдоволь. Да и Кару — не совсем пустыня, а полупустыня, и не придется аистам, обжигая ноги, бродить по барханам. Главное, чтобы не подкрался к зимовщикам ночью страшный каракал; но для того и собираются аисты в стаи — вместе легче уберечься от врага.
Осенью, в марте или апреле, аисты покинут пустыню и вновь отправятся в далекий опасный путь, на родину: в Россию, на Украину, в Германию или в Грецию… Вместе с ними вернется в Европу долгожданная весна; люди будут, глядя на аистов, радоваться и гадать: где-то побывали они, отважные путешественники, что-то повидали в дальних чужих краях? А аисты, весело щелкая клювами — в гостях хорошо, а дома лучше! — примутся строить гнезда, справлять свадьбы и выводить оравы горластых птенцов… Вспомнят ли они хоть иногда жаркую пустыню Кару или заросли тростника по берегам реки Вааль? А пока бродят аисты под жарким пустынным солнцем — словно белые цветы распустились в пожухлой траве. И мы улыбаемся, глядя на них — нечаянно встреченное чудо…

ФИЛИН

В тихий вечерний час на самой границе дня и ночи, когда солнце уже закатилось за горизонт, а жемчужно-серая дымка надвигающихся сумерек только начинает опускаться на землю, из сада доносится глуховатый протяжный крик: «У-гу…» Будто кто-то печально и чуть удивленно воскликнул: «У!..» и добавил вполголоса, про себя: «Гу…» Я поднимаю голову и вижу — на самом верху крытого темной, ломкой соломой навеса сидит филин. Его силуэт резко чернеет на фоне еще светлого неба: большая круглая голова с торчащими пучками перьев, похожими на острые уши, мохнатые лапы, крепко вцепившиеся в солому… Во всем облике филина есть что-то кошачье: будто огромный кот уселся на крыше, чутко и хищно вслушиваясь в вечернюю тишину.
Но вот филин кричит опять; я вижу, как надувается и вновь опадает его горло, покрытое белыми перышками. Крикнув, он слегка переступает с ноги на ногу, вертит головой, будто ждет кого-то с нетерпением. И ожидание его вознаграждается: с крыши дома доносится ответный крик, чуть более тихий и даже, как кажется мне, немного кокетливый — «У-ух-ху!» Филиниха сидит, слегка взъерошив свои мягкие перья, словно кутаясь в пуховую шаль; филин радостно взмахивает крыльями и срывается с навеса ей навстречу. Он пролетает над самой моей головой, но я не слышу ни шороха — словно сгусток тумана бесшумно проплывает мимо. Филин подлетает к подруге, делает над ней круг, шутливо подталкивает крылом — играет — и летит дальше, к реке, будто приглашая филиниху следовать за собой. Вскоре оттуда, издалека, доносится его призывный крик. Филиниха нехотя расправляет широкие мягкие крылья, отталкивается от крыши — когти чуть слышно скребнули по черепице — и медленно проплывает вслед за супругом. Скоро придет им время строить гнездо между листьев высокой старой пальмы, выводить пару пушистых прожорливых птенцов…
Зима подходит к концу.

ГЕККОНЫ

В тихие вечерние часы, когда теплая летняя темнота, сладко пахнущая невидимыми ночными цветами и влажной травой, мягко окутывает сад, из щелей под потолком, из-под карниза крыши и из каких-то неведомых нам тайников неслышно выходят маленькие ночные ящерки — гекконы. С минуту они сидят на месте, всматриваясь в темноту большими золотыми глазами, и сухая пятнистая кожица у них на боках чуть заметно подрагивает, надуваясь и опадая — гекконы дышат. Затем, облизнув глаза длинным тонким язычком — по-другому умываться они не умеют — ящерки разбегаются в разные стороны: начинается ночная охота.
Гекконы легко, будто по ровной земле, бегают по стене и потолку — вниз головой! Вот один из них, погнавшись за аппетитным комаром, выбежал на оконное стекло — и я, глядя на окно с другой стороны, замечаю на лапках геккона, на кончиках крошечных пальцев, круглые плоские чашечки. Чашечки эти покрыты сотнями тысяч мелких, невидимых глазу щетинок; ими и цепляются гекконы за стены и потолок, ими держатся на гладком стекле.
У гекконов — большие ночные глаза, чтобы замечать в темноте и бабочек, и комаров, и жестких зеленых богомолов… Но не боятся ящерки и света: когда я зажигаю лампу, гекконы не бегут прятаться от нее по своим тайничкам, а продолжают охоту, как ни в чем не бывало. Некоторые даже подбегают поближе к лампе: на ее яркий свет прилетают из темного сада жуки и мошкара — раздолье охотникам! А мне нравится смотреть, как маленькие юркие ящерки снуют по потолку и то затаиваются без движения, высматривая добычу, то хватают ее стремительным, почти незаметным глазу броском и с аппетитом глотают, поводя длинными чешуйчатыми хвостиками, как маленькие драконы. Одно толстого солидного геккона, что долго жил у нас на кухне и раньше всех по вечерам выходил на охоту, мы так и прозвали: Горыныч.
Я никогда не видела, чтобы гекконы дрались, хотя родичи их, бурые ящерицы-сцинки, которых так много бегает днем по нагретым солнцем камням, частенько наскакивают друг на друга, хлещут толстыми хвостами, разевают рты… И так же внезапно разбегаются в разные стороны, будто и не было драки. Может быть, гекконы спокойней? Вот ведь и мордочки у них добрей, чем у сцинков: гекконы будто улыбаются, нерешительно и смущенно… А может быть, я просто не успеваю увидеть их ссор? Ведь сцинки целый день бегают у меня на глазах и по забору, и по крыше соломенного навеса, а гекконов я вижу только короткое время по вечерам: главная охота идет у них ночью, когда люди спят.
Но однажды пришлось мне повстречаться и с рассерженным гекконом. Было это не ночью, а ранним утром; крошечный серый геккончик не длиннее моего мизинца сидел на стене дома и недовольно посматривал вокруг. Почему он вылез из укрытия в такое неподходящее время? Не успел как следует поохотиться ночью? Или выгнал его из тайничка другой, более сильный геккон? Не знаю. Но вид у недовольного малыша был такой забавный, что я не удержалась: протянула руку и осторожно погладила тоненький хвостик…
Что тут началось! Геккончик подскочил на месте, стремительно повернулся и, вне себя от гнева, встал в оборону лицом к лицу с нахальным «врагом» — моим пальцем. На меня он не смотрел — наверное, не мог себе представить, что такие великанши бывают на свете, и считал меня чем-то вроде столба или дерева. Геккончик весь раздулся от ярости: наверное, хотел казаться больше и страшнее. Кончик его хвоста стал малиново-красным; геккончик хлестал им себя по бокам, как тигр, и сердито шипел, широко разевая крошечный розовый ротик. И вдруг, издав особенно яростный шип, бросился на «врага»!
Я невольно отдернула палец, хотя и понимала, что бояться мне нечего: что сделал бы мне такой малыш? Да он и не смог бы по-настоящему укусить меня: ведь у гекконов во рту не зубы, а жесткие костяные пластинки, которыми эти ящерки могут только щипаться. Но геккончик кинулся на палец с такой отчаянной решимостью, несмотря на то, что «враг» был раза в полтора больше его самого!
Перед такой отвагой мне пришлось отступить; я медленно отвела руку от маленького серого рыцаря, и он, все еще недовольно пыхтя, отправился куда-то по своим делам. Кончик хвоста у него уже начинал бледнеть: настоящие рыцари никогда не сердятся долго и не хранят обид.
Мне очень хотелось, чтобы этому смелому геккончику понравился наш дом. Ведь тогда он останется здесь насовсем, вырастет таким же большим и сильным, как Горыныч, и будет вечерами носиться по потолку комнат, избавляя нас, как и положено рыцарю, от злых кровожадных чудовищ: комаров и кусачих мух. А когда-нибудь, встретив прекрасную гекконью даму, выведет маленьких геккончиков, таких же отважных, как и он сам. И никогда, даже через много лет, не переведутся в нашем доме юркие ночные ящерки, что собираются в сумерках у горящей лампы и смотрят на свет большими золотыми глазами…

БЕЛАЯ ЦАПЛЯ

В пронзительно-синем утреннем небе, над широкими листьями пальм, что сверкают в солнечном свете зеленым и золотым, летит белая цапля. Ее длинный клюв рассекает утренний воздух, как бушприт корабля — соленые океанские волны, а белоснежные крылья кажутся мне парусами. Я прикрываю глаза — и вижу старинную каравеллу, что в голубой рассветной дымке бесстрашно идет по сверкающим, слепящим глаза волнам — вперед, в Неведомое… Кто плывет на ней — Диаш или да Гама? Кому бьет в лицо свежий океанский ветер, принося с собой запах скал и растений еще неизвестной земли? Кому суждено, глядя, как бьется о скалы прибой, всей грудью вдохнуть горько-соленую радость открытия?
Мое сердце бьется сильнее, и кажется: что-то удивительное и радостное вошло сейчас в мир…
…А что произошло? Ничего: только пролетела в синем небе белая цапля, да колыхнулись под ветром зелено-золотые листья пальмы…

КИТ

Океан похож и непохож на моря, которые я видела. Так же искрятся на солнце золотом и серебром его синие волны; такая же белая мягкая пена омывает прибрежные скалы, так же протяжно и призывно кричат над волнами чайки. Но веселее и яростней бьется о камни прибой: ведь у океана нет берегов. А там, в прохладной изумрудной его глубине, живет душа океана — большой черный кит.
Я еще никогда не встречалась с китом, хотя давно об этом мечтаю. Только несколько раз, разглядывая в бинокль гребни далеких волн, я видела высокие фонтаны пара — горячего дыхания кита — поднимавшиеся над водой, и успевала заметить краешек черной спины, блестевший на солнце. А однажды я видела, как кит до половины выметнулся из воды и, помахивая от удовольствия широким ластом-плавником, как-то боком упал обратно в волны, подняв целый столб сверкающих брызг. Наверное, у него, как и у меня, было хорошее настроение в тот теплый солнечный день.
Но каждый раз кит был очень далеко и даже не знал, что я смотрю на него. А мне хочется подплыть к нему совсем близко и посмотреть в его умные и добрые глаза. Как живется ему в океане? Какие чудеса и тайны видел он там, под волнами? А потом, если он позволит, я осторожно коснусь его мокрой шершавой спины…
Глубоким вечером, когда совсем стемнеет, я лежу под одеялом у открытого окна, закрыв глаза, слушаю, как тяжело ворочается и вздыхает за окном океан, и думаю о ките. Ведь он сейчас там, среди черных горбатых волн, на которые ночью так жутко смотреть, и от которых в то же время так трудно оторвать завороженный взгляд. Мне кажется, что и киту должно быть неуютно и страшно в ночном океане. Но так думаю я, жительница берега, привязанная к земле. А для кита океан — его родной дом. И там, под темными волнами, среди рыб и светящихся медуз, ему сейчас так же хорошо, как мне в моем домике под мягким одеялом. Интересно, а спят ли киты? И какие сны они видят? Я думаю об этом и… засыпаю.
Скоро мне уезжать. Я покину маленький тихий домик на берегу океана, где вечно бьет в скалы прибой, а свежий соленый ветер обрывает белоснежные лепестки цветов дерева франгипани, и вновь окунусь в привычную суету большого города. Постепенно дела и заботы вытеснят мысли о ките, и океан покажется мне далеким несбывшимся сном. Но все же, когда груз забот и огорчений заставит болеть мое сердце, я вдруг улыбнусь с радостью и надеждой, вспомнив о том, что где-то далеко, на самом краю обжитой земли, раскинулось море без берегов, в котором живет не встреченный мною кит…

ОСЕНЬЮ

Все долгое лето стручки олеандра — длинные, зеленовато-бурые — зрели среди вечнозеленой листвы, наливались солнечным теплом, набухали семенами. И вот теперь, после первых осенних дождей, пришло им время раскрыться.
Стручки торчат, серо-сухие, между узких кожистых листьев, и створки их полураскрыты, словно приподнятые крышки старинных сундучков. В сундучках этих долго берегли и копили, а теперь вдруг открыли напоказ всему свету невиданное богатство: облачка нежного оранжево-белого пуха, будто приданое сказочной царевны-невесты. Олеандр готовится к свадьбе…
Усатый жучок-дворецкий, затянутый в узкую, серую с красным ливрею, важно присел на край сундучка и заглядывает внутрь, будто смотрит: все ли готово?

СИЗОВОРОНКА

Сизоворонка, маленькая птичка с длинным хвостиком, сидит, чуть покачиваясь, на ветке акации, поблескивает спинкой в первых лучах рассветного солнца… Над весенней степью — вельдом — еще не совсем рассеялся утренний туман, и на высокой траве, изжелта-сизой, влажно сверкают капли росы.
Сизоворонка и сама похожа на росинку: так и кажется, будто в ней переливаются, отражаясь, все цвета окружившего ее весеннего утра. Горлышко птички — словно дымчато-розовая заря, на брюшке и крыльях играет пронзительной бирюзой весеннее небо, спина и головка — точь в точь красновато-бурая африканская земля с зелено-золотыми вкраплениями акаций и кустарников… Птичка сидит, покачивая хвостиком, и не знает, что в ней отражается мир.
Совсем скоро рассеется утренняя дымка, лучи солнца выпьют росинки с травы и кустов, и сизоворонка вспорхнет с акации, чтобы выхватить из травы кузнечика или улитку, или примется за постройку гнезда в дуплистом стволе старого дерева — привычная повседневная жизнь, без которой немыслим вельд.
…Но жизнь эта прекрасна и тем, что каждым весенним утром, сколько бы ни прошло лет и веков, на колючей ветке акации будет сидеть длиннохвостая сизоворонка — маленькая птичка, похожая на каплю росы…

В САДУ

Зимой в Трансваале не только холодно, но и сухо. Дождей совсем не бывает, желтеет и увядает трава, мелеют реки… Хочется пить и птицам — но где взять воды? Луж теперь нигде не найдешь, а лететь к реке осмелится не каждый: там в ветвях сухого дерева сидят на страже коршун и пустельга, зорко глядят вокруг, подстерегают неосторожных…
Сохнет трава и у нас в саду. Я разматываю длинный зеленый шланг, цепляю на один его конец круглую «поливалку» и тонкой струйкой пускаю воду. А потом тихонько усаживаюсь поодаль и смотрю: кто-то прилетит ко мне сегодня напиться свежей воды?
Первым прилетел к поливалке большой оливковый дрозд с бурой спинкой и серой грудкой, решительный и деловитый. Он вытягивается столбиком, озирается по сторонам — нет ли где врагов? — а потом подскакивает к воде, быстро опускает в нее ярко-оранжевый нос и пощелкивает им в воздухе — пьет. Затем смешно наклоняет голову набок, всматриваясь во влажную землю, вытягивает из нее длинного бурого червя и летит дальше по своим птичьим делам. Вот и попил, и наелся!
Вслед за дроздом прилетела к воде пара бюльбюлей. У обоих — одинаковые черные хохолки на макушке, одинаковые желтые пятнышки под хвостом… И пьют они одинаково — будто не не пьют, а клюют — о чем-то весело щебеча и пересвистываясь. Но, несмотря на безаботный щебет, не забывают бюльбюли и оглянуться вокруг: вдруг выскочит из-за куста большая рыжая собака? О том, что собака живет в саду, бюльбюли знают не понаслышке: уже не раз она ловила здесь птиц, прилетавших поклевать из ее миски…
После бюльбюлей подскакивает к поливалке, напустив на себя бесшабашный и независимый вид, африканский воробей. Вот уж франт так франт — не чета своим сереньким европейским собратьям! На груди у него — яркая черная манишка поверх светло-серой, будто только что выстираной жилетки, на спинке — изящная пестрая курточка… Воробей пьет, громко и нахально чирикает — плевать он хотел на всех собак! — и тоже улетает.
За воробьем прилетел напиться желтый ткачик в черной шапочке, с тонкими темными полосками на крыльях. Размером ткачик — с воробья, но не в пример его талантливей. Воробей с воробьихой гнездо строят кое-как — натыкают веточек как попало, и готов дом. Ткачик же плетет из травинок и листьев пальмы аккуратный шарик-корзинку с круглым входом, подвешивает ее высоко на длинном и прочном сучке. На такое гнездо и посмотреть приятно, и жить в нем птенцам безопаснее: в корзинку не забраться ни змее, ни хищной птице.
Ткачик пьет, наклонив головку — и вдруг испуганно цвиркает и взлетает на дерево. А к поливалке уже несется большими прыжками рыжая собака… Не вовремя же захотелось ей поохотиться! Собака провожает недовольным взглядом улетевшего ткачика, а потом растягивается на нагретой солнцем траве у самого шланга и лениво зевает.
Конец птичьему угощению!

ЖАБЫ

Теплыми весенними ночами, едва замерцают в бархатно-темном небе первые звезды, с берегов реки и из глубины садов доносится многоголосое «уррр… уррр… уррр» — будто запела-заурчала сама влажная от вечерней росы земля. Это приветствует весну хор больших травяных жаб, играют жабьи свадьбы…
Громко поют жабы, надувая изо всех сил белые горлышки: чья песня окажется лучше, кого изберут в мужья жабьи красавицы-царевны? Гремит многоголосый турнир…
Далеко разносятся жабьи песни — а вот увидеть поющую жабу нелегко. Попробуй-ка, подкрадись к ней! Стоит чуть прошуршать траве или треснуть сухому сучку — мгновенно смолкают, затаиваются певцы вокруг. Приходится жабьим рыцарям быть настороже: ведь ими не прочь полакомиться и змеи, и мангусты, и болотные совы…
Всю ночь будут жабы скакать по свежей весенней траве, и луна блестеть на их влажных бурых спинках, отражаться в больших золотых глазах. А на рассвете все они — и рыцари, и дамы — спрячутся под камни и кусты. Африканское солнце жжет и сушит нежную жабью кожу; вот и ищут жабы местечко попрохладнее и потемнее.
Один такой жабий рыцарь поселился и в нашем доме. Узнали мы об этом случайно: как-то раз около полудня мы услышали громкое жабье пение. Доносилось оно из кухни, но никакой жабы там не было, да и не положено ей днем распевать…
После многих догадок и долгих поисков мы, наконец, обнаружили, где скрывался неурочный певец. Под мойкой на кухне есть сквозная труба; одним концом она выходит на кухню, а другим — в сад, у самой земли. Для чего было делать такую трубу — знают, пожалуй, только те, кто строил когда-то этот дом; но как бы то ни было, труба оказалась вполне пригодна для жабьего жилища. В ней и темно, и прохладно, и враг не заберется… Вот и решил жабий рыцарь отдохнуть в трубе после ночного турнира. И, видимо, так ему там стало уютно, что он не выдержал и запел…
С тех пор жаба так и живет у нас в трубе под мойкой. Днем сидит внутри, довольно урча, а вечером вылезает в сад и присоединяется к общему хору. Правда, иногда наш рыцарь ошибается выходом — ведь у трубы их два — и вместо сада попадает на кухню. Вернуться назад у него получается не всегда: несколько раз мы находили жабьего трубадура в ящике с яблоками, а однажды утром он с надутым и недовольным видом выпал из ботинка, который собирался надеть папа.
Но мы не обижаемся на нашего гостя: кому не случалось заблудиться! Пусть живет у нас, а ночью пусть скачет по саду, ловит слизней и ночных сверчков, что любят выедать проплешины в траве. Да и разве только в сверчках дело! Много бы потеряла весенняя ночь без жабьего хора — пожалуй, не меньше, чем без пения цикад и таинственных криков сов…

ПТЕНЕЦ

На сухом листе пальмы за моим окном сидит птенец-слеток горлицы. Он только недавно вылетел из родного гнезда и теперь под присмотром мамы учится взрослой жизни.
Птенец большой и толстый, размером почти со взрослую горлицу. Но перья у него еще не розовато-сизые, как у взрослых, а грязно-серые, и не лежат ровно, а топорщатся во все стороны, как шевелюра у хулиганистого мальчишки. И шея у него тонкая и какая-то голая. И клюв не по росту: кажется, что взяли его от какой-нибудь хищной птицы да и приставили по ошибке горлицыному сынку…
Птенец сидит и важничает. Еще бы, ведь на пальму он прилетел один, без мамы, как вполне самостоятельная горлица. Он надулся, растопорщился, полуприкрыл глаза, как будто дела ему нет до всего мира — и особенно до большой рыжей собаки, которая уселась под пальмой, задрала вверх морду-чемоданчик и смотрит на него пристально зелеными своими глазами.
И все же есть во всем облике птенца что-то неуверенное, озабоченное. Птенец надеется, что никто не видел, как именно он сюда прилетел. Но я-то знаю, что плюхнулся он на пальму, как последний неумеха, и долго балансировал растопыренными крыльями, от чего весь лист закачался, как во время грозы, а сам птенец чуть не свалился вниз — прямо в зубы к рыжей собаке! Оттого-то она и смотрит на него теперь с таким интересом…
Но птенцу очень хочется, чтобы его считали взрослым. Он все надувается и важничает — только что не пыхтит!
И тут из глубины сада доносится короткий и резкий вскрик — будто хрюкнул маленький поросенок. Трудно поверить, что такой звук может издать нежная, изящная горлица — и все же это она. Мать птенца уселась на ветку большого дерева и оттуда, из глубины темно-зеленой глянцевой листвы, подала короткий сигнал. И птенец, сразу сбросив с себя всякую важность, обрадовано захлопал крыльями, спрыгнул с листа — лист опять закачался — и неуклюже «заковылял» по воздуху на соседнее дерево, к маме…
Лети, птенец, учись — и не попадайся рыжей собаке!

ВЕЧЕР НА РЕКЕ

Солнце уже опустилось за высокие эвкалипты, что растут по берегам сонной реки Морелеты, заросшей густым тростником. Небо спокойно переливается тремя своими вечерними цветами: внизу, у подножия эвкалиптов, оно прозрачно-желтое, словно тонкий ломтик спелого яблока; чуть повыше — серовато-розовое, как горлышко горлицы; а совсем высоко — дымчато-сизое, тихое и торжественное. Первая звездочка мерцает в нем, словно капля росы: на реку спускается вечер.
Где-то в тростниках, скрипуче и сонно, кричит египетский гусь. Он будто прощается на ночь с рекой, напоминая нехотя всем, кто любит день: «И вам спать пора, и вам спать пора!» С высокой коряги вторит ему цапля-молотоглав — стучит деревянным своим молоточком, скрипит, похлопывает крыльями, кланяется, приветствуя ночь. К верхушкам эвкалиптов спешат, темные на вечернем небе, запоздавшие ибисы-хадеда. Далеко разносятся их беспокойные крики: «Ага-ага! Ага-ага!», и другие ибисы отвечают им нестройным хором из глубины ветвей. Но вскоре затихают, успокаиваются и они.
Летучая мышка повисла в воздухе, трепеща крошечными крыльями; с протяжным, призывным свистом пролетел над рекой козодой. Филин ухнул вдали, таинственно и глухо, и с плоской вершины акации откликнулась филиниха: первая весенняя ночь вступает в свои права…

ШЕЛКОВИЦА

В саду у нас росла когда-то старая шелковица. Была она не слишком высокой – чуть выше нашего дома, но крона ее разрослась за долгие годы, затеняя крыльцо и часть мощеного дворика, словно полупрозрачный шатер. По утрам зелено-золотые блики весело прыгали по крыльцу и камням – это солнечные лучи пронизывали широкие зубчатые листья дерева, чуть колыхавшиеся на утреннем ветерке.
Несмотря на преклонные годы, шелковица обильно плодоносила. С наступлением весны ветви ее покрывались множеством твердых, зеленовато-белесых продолговатых ягод, которые день ото дня розовели и наливались соком, пока не становились темными, почти черными. Спелые ягоды слабо держались на ветках, ветер часто сбивал их, и тогда на камнях дворика появлялись десятки темно-красных пятен. Упавшие ягоды подбирала иногда наша собака, остальное клевали птицы и растаскивали по норкам садовые муравьи. Еще больше птиц собиралось на самой шелковице. Мы не гоняли их – зачем, ведь ягод у старого дерева было довольно для всех.
Особенно любили шелковицу мышанки, или птицы-мыши – небольшие пушистые, светло-серые птички с длинным хвостиком и забавным хохолком на головке. Целыми стайками, весело перечирикиваясь, сновали они в густой кроне дерева, расклевывая спелые ягоды и порой зависая чуть ли не вниз головой, чтобы достать облюбованный плод. Наверное, за эту шустрость, а не только за серые перышки и длинный хвост, и получили эти птицы свое прозвище. Прилетали полакомиться и оливковые дрозды, и серые турако, и крошечные зеленые белоглазки, и пестрые щеголи-бородатки… Старое дерево щедро угощало всех гостей.
Мы тоже любили собирать ягоды шелковицы: из них получались потом замечательные варенья, компоты и начинки для пирогов. Но добраться до верхних веток, где росли самые лучшие ягоды, было непросто. Мы брали из сарая стремянку и взбирались по ней с небольшим ведерком в руках.
Удивительно хорошо было стоять на самом верху стремянки, в гуще зеленой листвы и старых ветвей с теплой морщинистой корой. Вокруг сновали птицы, нисколько не пугаясь человека – и начинало казаться, что и сам ты становишься птицей, что можно вот так запросто усесться вместе с ними на шершавом суку и с любопытством наблюдать из зеленого шатра за тем, что творится на земле. Да и старое дерево не делало никакой разницы между нами, одинаково делясь своими плодами и с человеком, и с птицей. Хотелось стоять так долго, долго… Но снизу уже звали сестры, и я спускалась вниз с полным ведерком, чтобы уступить им место.
…Старой шелковицы давно уже нет. Во время одной из гроз, так часто случающихся в Южной Африке, ее сломало ураганным ветром. Но и теперь, по прошествии стольких лет, я часто вспоминаю те дни, когда она угощала нас своими плодами – и на сердце становится радостно и тепло, будто я снова стою посреди зеленой листвы и улыбаюсь золотым бликам солнца на темных, тугих от сока ягодах…

ЗИМНИЕ КОСТРЫ

Поздней осенью, в мае-июне, едва начнутся первые холода, по всей Претории словно вспыхивают тысячи ярких веселых костров – это зацветают алоэ, выбрасывая вдруг ярко-красные свечи цветов меж сочно-зеленых мясистых листьев. Листья эти – длинные, извивающиеся, с острыми колючками-коготками по краям – похожи на лапы сказочного дракона, а потому иногда и красные свечи кажутся пламенем, изрыгающимся из драконьей пасти… Недаром в старину алоэ называли «драконьим деревом» — да и теперь один из видов алоэ на языке науки зовется aloe ferox – «алоэ ужасающим».
Но птицы и насекомые нисколько не боятся «ужасного дракона»: вокруг алых цветов вьются пчелы, шмели, цветочные мушки и даже крошечные птички-нектарницы, похожие на живые драгоценности в своем ярком, блестящем, переливающемся на солнце оперении. Птички погружают длинные тонкие носики в цветочные чашечки и, подобно бабочкам, пьют сладкий нектар – за эту пищу и получили они свое имя. Для нектарниц алоэ – совсем не дракон, а добрый друг, дающий им пропитание в нелегкое время зимней засухи.
Любят алоэ и люди – и не только потому, что тягучим и едким его соком с давних пор лечат болезни. Зимой, в дни пронизывающих холодов высокогорья, посреди пожухшей травы, отрадно бывает увидеть алые свечи – зимний костер, согревающий сердце и душу. Алоэ, дерзкие и веселые, подобны самой Южной Африке – никогда не унывающему краю, всегда полному жизни и радости и щедро дарящему эту радость другим.
Алоэ будут цвести всю зиму, озаряя и грея все вокруг своим жарким пламенем. Когда же в конце зимы это пламя начнет понемногу гаснуть, на помощь ему придут коралловые деревья: на их еще голых ветках разом вспыхнут алые огоньки. Так, загораясь один от другого, цветочные костры будет согревать всех нас – деревья, людей, и животных – пока в наши края не придет, наконец, весна.
Зимние костры не должны погаснуть – как не должны исчезнуть на нашей земле дружба, любовь и радость…

ГОРНЫЙ ТУМАН

Туман в горах опускается быстро. Только что зеленели перед тобой поросшие акациями и алоэ склоны соседней горы, только что блестела внизу, на дне широкой пропасти, быстрая горная речка – и вот ничего нет, мир исчез, затянутый плотным белесым покрывалом. Что там соседние склоны – не видишь даже кустов в трех шагах от тебя. На гору опустилось облако…
И все же там, за этим белым покрывалом, горы продолжают жить своей жизнью. Слышен по-прежнему шум водопада на склонах, где-то в ветвях дикой фиги поет оливковый дрозд, а далеко в зарослях сердито вскрикивают бабуины – видно, им тоже не нравится внезапное исчезновение мира вокруг. Временами раздается тихий глухой шлепок – это капли влаги, скатываясь по листьям, падают на землю, и без того уже влажную. Слышишь все и всех – но ничего не видишь.
Вот в одном месте туман чуть раздался – и в образовавшемся разрыве вдруг возникает большое алоэ, будто парящее в воздухе… Видишь, как по его колючим мясистым листьям перепрыгивают какие-то птицы – и вот опять ничего нет, вокруг только облако, только туман и влага.
Когда сидишь в облаке, спешить нельзя: как раз угодишь в пропасть или застрянешь в колючем кустарнике. Подожди немного: горный туман рассеивается так же быстро, как и спустился. Стоит подуть ветру – и окружающий мир возникает из небытия, словно по волшебству. Вот выплыл из белесой влаги куст протея с огромными бархатистыми цветками, похожими на сказочные тюльпаны, а вот показалось вдали все то же большое алоэ и скала, за которую оно цепко держится корнями…
Не успеешь оглянуться – вновь высятся перед тобою горы, посверкивает вдали ленточка водопада, и речка перескакивает через валуны. Радостно щебечут птицы, солнце выходит из-за туч, лаская лучами влажные листья и траву, все вокруг кажется посвежевшим, словно обновленным. И только далеко на склонах гор еще вьются белые змейки уходящего тумана…

РЕЧНАЯ СКАЗКА

Узенькая извилистая тропинка спускается с гор, убегая в густой тростник на речном берегу. Вслед за ней я вступаю в заросли – и не вижу реки: только тихий плеск слышится за высокой стеной тростника в полтора человеческих роста. Плотные коленчатые стебли, чем-то похожие на бамбук, едва заметно колышутся под теплым летним ветерком, покачивая взъерошенными метелками верхушек. К некоторым верхушкам крепко прилажены небольшие темные шары – плетеные гнезда желтых птичек-ткачиков, ростом чуть крупнее воробья. Хозяева гнезд суетятся тут же: суют мошек в клювики птенцов и пронзительным скрипом и щелканьем оповещают округу, что никому не дадут своих малышей в обиду. А сами птенцы сидят на дне плетеных шаров-корзинок и знай себе покачиваются вместе с тростником – взад-вперед, взад-вперед, куда ветер подует… Как только не кружится у них голова? Впрочем, лучше уж сидеть в гнезде качающемся, но безопасном: там, на самом верху тростникового стебля, дом ткачиков словно неприступная крепость на вершине скалы – нелегко добраться до него и змее, и хищной птице.
Иду все вперед, вглубь тростникового царства… Ряды тростника все плотнее смыкаются вокруг тропинки, жесткие тростниковые листья уже щекочут мне шею – и вот тропинка совсем исчезла, впереди лишь сплошная стена стеблей.
Но меня не обманешь: я знаю, что тростники – лишь стражи, стерегущие от чужаков путь в иное, заповедное царство…
Я раздвигаю жесткие стебли руками – и будто попадаю в другой мир. Здесь царит зеленый полумрак; ветви деревьев, густо оплетенные лианами, плющом и диким виноградом, сомкнулись изумрудным шатром над спокойной гладью реки. Деревья тихо глядятся в мутные, но прекрасные в своей задумчивости воды Морелеты, почти касаясь их ветвями, а стебли и листья ползучих растений, тесно переплетаясь, свисают с ветвей, как зеленый с золотом занавес. Все вокруг кажется сказочным, почти нереальным в своей возвышенной тишине – но в то же время слышишь, чувствуешь всем сердцем биение жизни.
Я забираюсь в развилку одного из деревьев – и становлюсь частью сказки, сливаюсь с изумрудной тишиной… На лице моем и руках пляшут зеленые с золотом блики – и мне кажется, что я поднимаюсь ввысь, парю над кронами деревьев, на сонной рекой, над горами, как это бывает в самых счастливых моих снах…
В сердце моем тишина – и вместе ликующая песнь.

«РАЗБОЙНИК»

Тихое, по-летнему жаркое утро взрывается тревожными птичьими криками – взволнованным щебетом, треском, скрипами… Я выглядываю в окно – так и есть: на широком пальмовом листе, почти у самого ствола неподвижно сидит большой филин. Плотно закрыв глаза и втянув круглую голову в плечи, он, как кажется, крепко спит, безучастный ко всему, кроме дневного отдыха. А вокруг филина скачут, кружатся, суетятся самые разные птицы… Им словно не терпится высказать все, что они думают об этом ночном охотнике, отомстить ему теперь, днем, за свои ночные страхи.
Вот два желтохвостых бюльбюля, воинственно распушив хохолки, бросаются филину чуть ли не в лицо, скачут перед самыми страшными когтистыми лапами и острым клювом. Храбрецы, да и только! Впрочем, если присмотреться, держатся бюльбюли ровно на таком расстоянии, чтобы филин совсем чуть-чуть – только чуть-чуть! — не мог до них дотянуться. А вот стайка крошечных зеленых белоглазок – каждая ростом едва ли со стрекозку – испуганно перепискивается у филина над головой: «Пи-пи-пи! Раз-бой-ник! Раз-бой-ник!» Одна их них срывается с ветки и уносится в сады с громким прерывистым писком, похожим на сигнал тревоги – оповещает птиц о найденном разбойнике…
По краю пальмового листа запрыгал хохлатый бородастик – толстенький франт в пестром черно-белом жилете и зеленой манишке. Близко к филину он не подходит, зато уж громкая трель его, похожая на треск старого будильника, разносится далеко по окрестным садам. Трещать бородастик может долго – по полчаса сряду, а чуть передохнув, и еще столько же… Всех птиц успеет перебудить, всех созовет!
На треск «будильника» в ветвях акации отзываются пронзительным скрипом ткачики. Их птенца, только-только вылетевшего из гнезда, недавно схватила рыжая собака… Филин тут ни при чем? Ну так что же? Он тоже хищник, вот пусть и отвечает!
А вот по стволу пальмы, винтом – чтобы филин ненароком не ухватил – вскарабкался бурый длиннохвостый кукал – шпорцевая кукушка – и загугукал. Вот уж кто здесь совсем ни к чему! Сам-то кукал – разбойник из разбойников: всего пару дней назад я своими глазами видела, как он крался по крыше тростникового навеса, подбираясь к гнезду оливковых дроздов – у тех как раз вылупились из яиц птенчики… Счастье еще, что хозяева гнезда вовремя вернулись с охоты за гусеницами, а то бы несдобровать малышам. И вот теперь этот самый грабитель бесстыдно гугукает над головой у филина, обвиняет его во всех мыслимых и немыслимых грехах…
Примчались на крики и оливковые дрозды – те самые, чье гнездо едва не разорил кукал. Им бы на кукала и кинуться, а они налетели на филина. Дрозды – не чета бюльбюлям и прочей мелкоте: у них крепкие желтые клювы, напористый нрав. Даже филин изменил своей прежней невозмутимости, приоткрыл один глаз, чуть повернул к дроздам голову… Но те неожиданно прервали атаку, уселись на пальму и принялись вместе в остальными ругать филина на чем свет стоит.
Говорят, что на Севере птицы, обнаружив филина или сову, уже не дают им покоя: набрасываются на них, гонят, и, если хищник не успеет скрыться, могут и заклевать. Не то у нас на Юге, под жарким и щедрым солнцем: через некоторое время птицам словно надоедает изводить филина. Первым куда-то исчезает кукал – может быть, все-таки стыдно стало? Хотя нет, вряд ли, этого налетчика ничем не проймешь: наверное, полетел искать оставшиеся без присмотра гнезда, пока хозяева заняты филином. Прекращает трещать бородастик, улетают дрозды на поиски червяков, возвращаются на гнездо желтые ткачики… Дольше всех крутятся возле филина забияки-бюльбюли, но, наконец, улетают и они. Все принимаются за обычные утренние дела, а филин, словно вздохнув облегченно – если бы филины могли вздыхать – вновь закрывает глаза, втягивает голову в плечи и продолжает спать…
По правде говоря, не такой уж он и разбойник. Может, конечно, при случае схватить зазевавшуюся птицу, что плохо спряталась на ночь – а не зевай! — но чаще всего я вижу его и его филиниху с большими крысами в когтях. А крысы для птиц гораздо страшнее филина: они и в любое гнездо заберутся, и яйца выпьют, и птенчиков проглотят, и саму птицу разорвут… Выходит, не столько филин губит мелких птиц, сколько им помогает. Может быть, поэтому они и бранят его только для виду.

ДРАКОНЫ

По серому ломкому тростнику крадется дракон. Поблескивает на солнце его бурая, с желтоватыми полосами спина, волочится по тростнику белесое чешуйчатое брюхо, чуть слышно шуршит, изгибаясь, длинный мускулистый хвост. Осторожно переставляет дракон широкие когтистые лапы: добыча уже близко, остается лишь один стремительный прыжок, и…
Дракон вдруг резко оборачивается, разевает алую пасть, шипит свирепо: с той стороны к добыче подкрадывается еще один дракон! У него такая же бурая спина, такое же чешуйчатое брюхо, вот только хвост, кажется, чуть потоньше… Охота забыта, драконы сходятся в битве за свои угодья.
Поначалу они только медленно кружат друг вокруг друга, угрожающе шипят, бьют хвостами по тростнику из стороны в сторону. Затем бросаются вперед, хлещут друг друга хвостами, рвут зубами, когтями – и, вновь расцепившись, продолжают кружить.
Так повторяется несколько раз, пока один из драконов – пришелец – не обращается в бегство, лихорадочно виляя всем телом и поднимая лапами пыль. Победитель не преследует его – зачем? Угодья отвоеваны, а там, на другой стороне тростников – кто знает – может скрываться еще один, более сильный дракон.
Победитель-хозяин сидит неподвижно, отдыхая после схватки… Какая-то неосторожная дичь, обманутая его неподвижностью, усаживается прямо перед носом охотника – дракон бросается на нее стремительным, почти незаметным глазу прыжком, тут же проглатывает и неспешно уползает в тростники.
… Что это было? Да ничего особенного: просто ящерицы-сцинки охотились за мухами на нагретой солнцем тростниковой крыше у нас во дворе.

СИРЕНЕВЫЙ СНЕГ

В середине весны, в октябре, когда зимние холода окончательно отступают и ночи становятся бархатно-теплыми и душистыми, на наш город опускается сиреневое облако. Оно окутывает нежным сиреневым туманом улицы и дома, так, что если смотреть на город с вершины Бромбергских холмов, не видишь ничего, кроме сиреневой дымки. Розовато-сиреневые тени ложатся на тротуары, сиреневые блики пляшут на стеклах автомобилей, и кажется, что даже воздух вокруг стал нежно-сиреневым. В воздухе кружится сиреневая метелица, а крыши домов и землю вокруг устилает легкий, шуршащий и совсем не холодный сиреневый снег…
Это цветут деревья джакаранда – те самые, из-за которых Преторию называют у нас Городом Джакаранды. Деревья эти не местного происхождения: первые несколько саженцев завезли сюда в конце девятнадцатого века из далекой Бразилии. Джакаранда прижилась на новой родине и стала расти и цвести на красно-бурой южноафриканской земле не хуже, чем когда-то в джунглях у реки Параны. Гостеприимный край радушно принял нового жителя, как принимал уже многих, и через несколько лет невозможно стало представить Преторию без сиреневой кипени его цветов-колокольчиков. Дерево это прочно здесь укоренилось, стало подлинно своим… Впрочем, не такова ли история и большинства из нас, людей, живущих в этом краю?
Дни, когда цветет джакаранда – особенные. В это время как-то особенно легко, по-весеннему празднично дышится, и люди на улицах чаще улыбаются друг другу. В веселом сиреневом облаке, среди душистых сугробов сиреневого снега даже самый угрюмый человек становится немного поэтом, а самая скромная девушка – сказочной принцессой в воздушном сиреневом платье. И даже если на сердце у тебя тяжело, в эти дни печаль становится легче, растворяясь в сиреневой дымке. Каждый раз в октябре мы словно возвращаемся в детство, в царство Сказки и Красоты…
Джакаранда будет цвести почти месяц. А в конце октября наступит пора весенних дождей, и теплые ливни рассеют сиреневое облако. Когда дожди отойдут и снова выглянет яркое южное солнце, мы увидим, что ветви джакаранды стали из сиреневых зелеными, покрывшись множеством мелких зеленых листочков. Это значит, что пришло лето – пора новых событий и новых цветов.
Но сколько бы ни расцвело их, как бы ни радовались им люди, все же каждый раз с особенным замиранием сердца все будут ждать прихода октября с его нежно-сиреневым облаком. Душою города была и будет джакаранда – переселенец, ставший родным для щедрой земли, которой он дарит свою прекрасную сказку…

ВЕСЕННИЙ ПИР

Теплым весенним вечером, когда на землю уже опустилась мягкая темнота и в небе замерцали первые звезды, с улицы вдруг доносится громкий возбужденный щебет множества птиц, заглушающий даже треск цикад в зарослях олеандра. Что это, ведь дневным птицам уже полагается отходить ко сну? Уж не напала ли на сонную стайку сова? Но нет, в этом щебете не чувствуется страха…
Я выхожу на улицу – в воздухе над дорогой вьется множество разных птиц: бородатки, бюльбюли, дрозды, воробьи, ткачики, майны – которых обычно не встретишь в одной стае. Все они что-то жадно хватают в воздухе и с земли и так увлечены этим занятием, что совсем не обращают внимания на людей, подпуская почти вплотную.
Среди птичьего щебета слышится и еще какой-то звук, похожий на треск сухих веточек. Присмотревшись, я замечаю в воздухе стаи насекомых с большими жесткими крыльями. Насекомые одно за другим вылетают из небольшой норки в земле; несмотря на все усилия птиц, их становится вокруг все больше и больше. Из окна наверху раздается визг: насекомые, громко треща жесткими крыльями, влетели в комнату сестер. По дому проносится клич, словно сигнал тревоги: «Летучие муравьи! Скорее закройте окна!»
Настала пора роиться термитам – «белым муравьям», как их называют в Южной Африке. На самом деле термиты – не муравьи, хотя и похожи на них. Питаются они растениями и древесиной, живут в подземных норах и прочных земляных «дворцах», стараясь не выходить наружу: их нежное тельце быстро сохнет на открытом воздухе. Потому и роятся они вечерами, уже после захода за горизонт опасного для них африканского солнца.
Термитов вылетает так много, что, как мы ни стараемся, множество их успевает набиться в дом, на свет ламп. Повсюду валяются длинные жесткие, изжелта-слюдянистые крылья: отроившиеся термиты сбрасывают их и расползаются в поисках места для нового гнезда. Мы выметаем крылья и самих термитов на двор, но знаем, что еще долго будем находить их в самых неожиданных местах.
По прохладному каменному полу кухни влажно зашлепала большая жаба, что давно уже поселилась в трубе под мойкой. Людей она не боится, ее интересуют только термиты, и за это мы ей весьма благодарны: никто сейчас не уберет наш дом лучше, чем она. Из сада доносится множество таких же тяжелых шлепков: у жаб сегодня пир горой.
Наша собака тоже бегает по ночному саду, собирает необычное угощение. В теплом воздухе вперемешку с птицами быстрыми тенями носятся летучие мыши всех видов – и крупные солидные вечерницы, и маленькие верткие подковоносы…
Я спохватываюсь: а где же чета филинов, что каждый вечер охотится в нашем и соседних садах? На этот раз филинов не видно, не слышно даже их уханья… Неужели их не привлекают стаи птиц и летучих мышей, собравшихся отовсюду на термитовый пир? Ведь какая могла бы получиться охота!
Впрочем, скоро загадка разрешается: выйдя за ворота, мы видим обоих филинов, вперевалку расхаживающих по земле и важно, с достоинством солидных старых джентльменов на званом обеде, собирающих в траве термитов… Птицам и мышам можно сегодня не бояться: филинам, похоже, не до них.
Термиты будут роиться еще пару дней, щедро обеспечивая пищей всех прыгающих, бегающих, летающих… Но сколько бы их ни попало в желудки птиц, жаб и зверей, все же много останется тех, кто счастливо избегнет клювов и зубов охотников и построит новые подземные норы, став в них королевами и королями, родоначальниками новых поколений термитов. И следующей весной грандиозный вылет и пир обязательно повторятся…

ЯДОВИТЫЕ КАНДЕЛЯБРЫ

При слове «эуфорбия» многие вспоминают роман Буссенара «Похитители бриллиантов», где хитрый бур Клаас с помощью этого растения отравил реку и избавился от своих преследователей, которые, умывшись отравленной водой, надолго ослепли. Впервые прочитав эту книгу – мне было тогда лет четырнадцать – я вышла в сад и с уважительным интересом посмотрела на росшую там большую эуфорбию: неужели она и правда настолько ядовита?
Эуфорбия (молочай великий) похожа на огромный – до двенадцати метров в высоту – зеленый канделябр: от серого шершавого ствола свечами отходит вверх множество плотных ребристых ветвей, напоминающих кактусы и так же, как кактусы, покрытых колючками. Растет этот огромный молочай в засушливом вельде – южноафриканской степи – и на скалистых склонах невысоких гор. Бывает иногда, что вся гора покрыта такими зелеными канделябрами, гордо возвышающимися над зарослями кустов и приземистых алоэ. А в окрестностях одного южноафриканского города в провинции Лимпопо эуфорбий росло так много, что город, как и протекавшая рядом река, получил от своих основателей-буров имя Набумспрейт (от слова naboom, как называют эуфорбию на языке африкаанс).
Весной, когда пройдут первые дожди, канделябры словно зажигает невидимая рука: на кончиках «свечей» распускаются мелкие желтовато-белые цветы. Пройдет совсем немного времени, и эти цветы превратятся в мясистые красноватые шарики – плоды. Шарики эти с удовольствием поедают птицы, особенно длиннохвостые серые турако, очень похожие на попугаев, и дикие курицы-цесарки. Но не пытайтесь последовать их примеру: для человека эуфорбия может быть смертельно опасна!
Хитрый бур Клаас знал, что делал: густой молочно-белый сок эуфорбии очень ядовит. Попав на кожу, он вызывает ожоги и волдыри, а если попадет в глаза, человек надолго или навсегда потеряет зрение.
В ядовитости молочая великого нам пришлось убедиться на собственном опыте. Однажды летом, когда плоды на эуфорбии в нашем саду уже созревали, одна из моих сестер пыталась особой палкой с крючком и мешочком достать с дерева плод авокадо. Она случайно задела палкой эуфорбию, и один из созревших плодов, легко отделившись от «канделябра», упал прямо ей на плечо, забрызгав кожу соком. Сестра немедленно смыла ядовитый сок холодной водой, но было поздно: кожа покраснела и вздулась, точно вдоль того места, по которому прокатился плод. Долго еще после этого мы опасались подходить к эуфорбии. А серый турако, каждый день прилетавший поклевать спелых плодов, ехидно посматривал на нас с вершины молочая и громко дразнился: «куэ-э, куэ-э» — словно показывал язык.
Впрочем, даже после этого случая я не стала относиться к эуфорбии хуже. Пусть она ядовита – мы ведь не птицы, чтобы думать только о том, можно или нет питаться ее плодами. Эуфорбия, такая, какая она есть – неотъемлемая часть дикого вельда, его порождение и его лицо, и много бы потеряли степи и горы Южной Африки без ее высоких зеленых канделябров…

У ЗАВОДИ

Дорога к Бромбергским холмам лежит через узкую, сонную речку Морелету, вода в которой кажется зеленой от нависших над ней тростников, кустарников и ивовых ветвей. На ивах – гроздья ткачиковых гнезд, травяных шариков с норкой-входом, покачивающихся едва ли не над самой водой. У гнезд почти круглый год, с весны по позднюю осень, суетятся желтенькие хозяева в черных шапочках, кормя ненасытных птенцов и громким пронзительным скрипом оповещая окрестности о том, что никому не дадут любимых деточек в обиду. А в густых тростниках мелькает что-то пушистое, ярко-красное: это родственники ткачиков, кардиналы, толстенькие птички ростом с воробья. В тростниках у них гнезда, похожие на ткачиковые – травяные шарики – но не болтающиеся как попало у всех на глазах, а надежно укрепленные между двумя прочными стеблями в самой гуще тростниковых зарослей. Потому-то, наверное, кардиналы и не пищат громко, как ткачики: не для того они прятали свои дома, чтобы кричать потом об этом на всю округу!
Если тихонько присесть у заводи на ствол прибрежной ивы, не шуметь и смотреть внимательно – многое увидишь. Вот примостился на засохшем сучке крошечный зимородок, нацелил в воду зоркий глаз и острый клюв. Маленький-маленький, а какой щеголь! У зимородка – малахитовая шапочка, рыжая с белым грудка – как эффектно смотрится на этом фоне красный клювик! – бирюзовые крылья и спинка блестят и переливаются на солнце, как драгоценный камень. Ну, куда такому рыбачить, добыча его издалека разглядит! Впрочем, это на мой, сухопутный человеческий глаз. А малькам, головастикам и водяным жукам зимородок из-под воды кажется, наверное, кусочком южного неба меж зеленых речных кустарников и рыжеватых тростниковых метелок…
Приглядываюсь получше – батюшки! Совсем рядом с бирюзовым щеголем – еще один рыбак, тоже зимородок. Но какой! Огромный – раза в четыре больше крошки-родственника – черный в белых пестринах, в рыжей манишке, с высоким взъерошенным хохолком… Сидят они рядом, Гулливер и лилипут, и нисколько друг другу не мешают, потому что из-за роста и добыча у них совсем разная. Вот сорвался с сучка малыш, мелькнул в воздухе бирюзовой молнией… А за ним и гигант вонзился в зеленую воду черной стрелой. Возвращаются оба с уловом: у бирюзового малыша в клюве извивается головастик, у пестрого великана – серебряная рыбка трепещет… Может, и похвастались бы два рыбака друг перед другом своей добычей, да некогда: нужно поскорее птенцам в земляную нору нести, они там уж давно обеда дожидаются…
А вот высунулась из воды голова на длинной тонкой шее. Что это? Змея? Да нет, не змея – не бывает у змей острого клюва-пики. Это птица-змеешейка, подводный охотник. Весь день плавает она по реке, почти погрузившись в воду – только змеиная шея торчит – или сидит на коряге, высматривает на дне добычу. Вот исчезла под водой – и тут же появилась снова. На острый клюв рыба наколота, как на гарпун. Охотница подбрасывает добычу в воздух, ловко хватает и тут же проглатывает, пощелкивая клювом. А подруга ее, похоже, уже неплохо порыбачила: вон сидит на камне, расправив лохматые черные крылья – сушится…
У камня – боком, боком – пробирается по дну речной краб. Панцирь у него цвета придонного ила, чтобы лучше маскироваться. Но, похоже, не слишком надеется краб на защитную окраску: наткнулся на тень змеешейки – и юрк под камень! Сытая-то она сытая, да кто ее знает – с такой длинной шеей может и не сходя с камня пикой своей проткнуть…
А под самыми корнями ивы какой-то бугорок движется по воде, раздвигает прибрежную бурую ряску, как крошечный ледокол. Вот выплыл на чистую воду – да это же водяная черепаха! Поднялась к поверхности подышать, а заодно и посмотреть – не плавает ли поверху чего-нибудь вкусненького? Плывет неспешно, выставив из воды бронированный нос с двумя дырочками, загребает лапками-веслами, покачивает бурым панцирем… Но вот опустилась чуть глубже – и растворилась, исчезла, будто и не было ее.
А это что за крокодил ползет через тростники, раздвигает их своим темным, в желтых крапинах телом, приминает кривыми когтистыми лапами, разглаживает длинным чешуйчатым хвостом? Нет, конечно, не крокодил это – нильский варан, да и не очень крупный к тому же, всего около метра длиной. Пришел поохотиться на лягушек, а то и птичьим яйцом закусить, если попадется в тростниках утиное гнездо. Впрочем, ради яиц он и на дерево не прочь залезть… Недаром ткачики и кардиналы подвешивают свои гнезда между землей и небом: от таких вот разбойников их берегут.
…Долго можно сидеть и смотреть, как неспешно течет дикая речная жизнь со своими радостями, со своими опасностями, с бесчисленными своими красотами, такими простыми на первый взгляд, но оставляющими по себе такие чудесные воспоминания. Вот тоненькая небесно-голубая стрекозка зависла над заводью, отражаясь в спокойной воде…
А солнце стоит уже высоко, печет нещадно, и не попасть мне сегодня на Бромбергские холмы. Отвлекли меня ткачики и черепаха, задержали варан и змеиные птицы. Но я не жалею: сегодняшние встречи стоят того. А на холмы я поднимусь в следующий раз – за новыми чудесными встречами…

ТАНЦЫ СО ШЛЕЙФОМ

Весной, в сентябре-октябре, когда пройдут первые дожди и в вельде поднимутся густые зеленые травы – такие высокие, что в них может укрыться антилопа – над долинами Трансвааля запорхают удивительные птицы-бабочки. В своем блестящем агатово-черном оперении они взмывают свечкой из травы и зависают в воздухе, трепеща крыльями и распустив по ветру роскошный шлейф хвоста – раза в три длиннее самой птички. Потрепетав так с минуту, птицы камешком падают назад в траву, словно в глубокую воду, чтобы через несколько мгновений снова взмыть и продолжить свой удивительный танец – танец весны и теплого ветра. Иногда танцоры присаживаются передохнуть на верхушки травяных стеблей, и тогда становятся заметны красно-белые полосы, перехватывающие их крылья у основания, словно эполеты.
Этих птиц называют вдовушками, потому что агатовое их оперение напоминает траурный наряд великосветских вдов позапрошлого века. Но эполеты на крыльях говорят о другом: танцоры – не слабый, а сильный пол, и не скорбящие вдовцы, а красующиеся женихи. Да и не эполеты это, а свадебные ленты!
Весна – время птичьих свадеб. Но птичьи невесты – разборчивые, придирчивые, чуть что не по ним – вильнут клювиком и улетят, вот женихи и стараются на все лады, чтобы уговорить их вместе строить гнездо: кто распускает разноцветные перышки, кто поет нежные песни… Даже серый турако не кричит, как обычно, свое гнусавое «куэ-э», а блеет то ли барашком, то ли лягушкой-жерлянкой – поет, как умеет, серенады жемчужно-серой невесте. А вдовушки исполняют для суженых танец! Издалека видно вьющийся на ветру агатовый шлейф – и невзрачная буроватенькая, похожая на воробья, но такая желанная дама сердца не сможет его не заметить, обязательно прилетит, чтобы взглянуть на танцора поближе…
А что же потом, спросите вы? Для кого же потом, когда отойдет время свадеб, вьются и сверкают на ветру агатовые шлейфы женихов?
Да ни для кого. Отыграв свадьбу, вчерашние блестящие женихи, а теперь многозаботливые мужья скидывают роскошное оперение вместе со шлейфом и превращаются в таких же, как и их жены, невзрачных буроватеньких птичек с коротким воробьиным хвостишкой. От всего их прежнего великолепия остаются только эполеты, да и те сильно тускнеют, так что издалека и не разглядишь.
«Какое надувательство!» — скажет кто-то. Но жены бывших танцоров с этим не согласятся. Для чего, спросят они, блестящее оперение, если нужно искать для гнезда укромное место, где его не заметят хищники? Для чего длинный шлейф, если нужно целыми днями пробираться между травяных стеблей, собирая жуков и мух сначала для жены, а потом и для целой оравы птенцов? Наряды и танцы хороши на первое время – а чем дальше, тем привлекательнее становится простая рабочая одежка заботливого отца семейства. И теперь уж никто не взглянет в сторону запоздавшего щеголя-бездельника…
…А веселые танцы со шлейфом еще обязательно будут. Следующей весной…

УШКИ БЕГЕМОТА

Все, наверное, слышали выражение «это только верхушка айсберга»: так говорят, когда хотят показать, что некая проблема гораздо шире и глубже, чем кажется на первый взгляд. Ведь, как известно, айсберги, эти плавучие ледяные горы, почти полностью погружены в воду, и на поверхности торчит лишь десятая их часть.
А встречалось ли вам когда-нибудь выражение «ушки бегемота»?
Так говорят в Южной Африке, где айсбергов нет, а лед можно увидеть только в холодильнике или высоко-высоко в горах, куда взберется лишь бывалый альпинист. Конечно, Антарктида от нас не так уж и далеко – ведь живем мы на Крайнем Юге! – но этого совсем не замечаешь. Лишь зимой, в июне-июле, когда задуют с юга пронзительно-холодные ветра, южноафриканцы кутаются в свитера и куртки и недобрым словом поминают самый южный континент. Но в прибрежные воды айсберги все равно не заплывают: даже зимой здесь для них слишком тепло, они и доплыть не успеют – растают по дороге. Поэтому и выражение про верхушку айсберга чуждо сердцу и слуху рядового южноафриканца.
Зато бегемотов в Южной Африке сколько угодно! Каждый их видел, и каждый знает, что днем бегемоты на берег почти не выходят. Сидят себе в реке или озере, в приятной прохладной водичке, а на поверхности торчат только ноздри – чтобы дышать – да смешные маленькие ушки – чтобы слышать, что происходит вокруг. Пасутся бегемоты по ночам, в светлое же время их можно увидеть на берегу лишь в нежаркие дождливые дни, а такие дни в Южной Африке выдаются редко. Бывает, выходят бегемоты на берег и зимой, чтобы погреться на солнышке: вода в озерах за ночь остывает, а южное солнце и в зимние месяцы жаркое. Но долго загорать бегемотам нельзя, ведь кожа у них хоть и толстая, но нежная, так вместо загара и солнечный ожог получить недолго. И ближе к полудню, когда солнце достаточно нагреет воду, бегемоты снова уходят на глубину, выставив на поверхность волосатые ушки.
По этим ушкам только и можно догадаться, где спрятался бегемот. Впрочем, и сами ушки заметить непросто: издали их легко принять то за отростки коряги, то за пучки водяной травы, каких всегда много торчит у берегов африканских рек и озер. Бывает, даже глядя в бинокль, долго не можешь понять, что перед тобой – бегемочье ухо или коряга, пока «деревяшка» вдруг не шевельнется…
Спрятавшихся бегемотих иногда выдают малыши-бегемотики. Они ведь дети, им скучно целый день сидеть в воде на одном месте, хочется поиграть. И вот сидит толстая мамаша в воде, а вокруг нее бегемотик плавает, то погружаясь в воду, то выныривая – совсем как подводная лодка! А то вдруг устанет плавать – и уляжется прямо маме на шею, а то и на морду, спокойно дышать мешает, приятные сны смотреть. Стряхнет бегемотиха непоседливое дитя, и весело скатится бегемотик в воду, как с горки, сверкнув детским розовым брюшком и задрав вверх толстые столбики-ножки… Далеко уплывать от мамы бегемотикам нельзя: ведь они еще маленькие, их может схватить крокодил, а ночью на суше – лев. А взрослых бегемотов крокодилы и львы сами боятся.
…Интересно наблюдать за этими «речными лошадьми» (именно так переводится на русский язык греческое слово «гиппопотам») или «озерными коровами» (как называют их буры), а лучше всего сказать, водяными свиньями – на свиней бегемоты и правда похожи, да и сродни они хрюшкам. И много, много еще интересного и необычного можно о них рассказать: как потеют они розовым потом – будто кровью обливаются! – как громоподобно ревут, широко разевая рот с огромными зубами-бутылками, как сами удобряют свой личный огород на берегу и под водой… Но об этом – как-нибудь в другой раз. А может быть, вы захотите и сами разузнать о бегемотах побольше. Ведь то, что я здесь рассказала – всего лишь вершина айсберга… То есть, простите, лишь ушки бегемота!

СИНЯЯ ПТИЦА

В нашем саду поселилась синяя птица.
Мы видели ее всего дважды. В первый раз она пролетела через сад, скользнув по незримой воздушной волне на широких синих крыльях, отливающих металлом. Во второй – синим облаком мелькнула в кроне большого дерева, сверкнув на прощание красным хохолком. Больше она не появлялась – синие птицы скрытны, как и положено птицам счастья. Но с тех пор каждый день, на рассвете и на закате, мы выходим в сад и внимательно всматриваемся в листву, надеясь на новую встречу.
Нет, наша птица – не африканский синий скворец, хотя у того оперение тоже отливает металлом. Синих скворцов встречаешь повсюду: они сидят на проводах вдоль городских дорог, скачут по заборам и карнизам, выпрашивают крошки, недовольно косясь на скупых людей оранжевым глазом… А что это за счастье, которое можно найти под любым забором, и которое к тому же гоняется за подачкой?
Нет, наша синяя птица совсем другая. Она прекрасна, таинственна, неуловима – и, похоже, единственна в своем роде. Это темно-синее оперение, длинный широкий хвост, красный хохолок, оранжевый загнутый клюв и белая полумаска могут принадлежать только одному виду – фиолетовому турако. Но фиолетовые турако не живут в Южной Африке! Они обитают далеко на севере – в тропических лесах. Этой птицы не может, не должно быть в нашем саду!
И все же она здесь. Непостижимым образом – как это обычно и бывает со счастьем.
…Вскоре после нашей встречи с фиолетовым турако я прочла в газете, что его, оказывается, уже давно ищут орнитологи и натуралисты-любители. Сначала турако видели в Кейптауне, потом в Йоханнесбурге… Никто не знает, откуда он взялся, как попал сюда, в непривычную для него среду. Может быть, сбежал из клетки? Может, просто захотел приключений? Люди строят догадки. Люди ищут синюю птицу…
А она – в нашем саду.
Кто знает, останется ли она здесь или полетит дальше, в другие города и другие сады, чтобы и там у людей радостно замирало сердце, как замирало оно у нас, жителей Претории, а еще раньше – у жителей Кейптауна и Йоханнесбурга? Как бы то ни было – наша птица уже не покинет нас. И улетев, она будет жить в нашем сердце прекрасным воспоминанием, синим звеном в череде радостных дней. Не из таких ли дней и мгновений и складывается счастье?
Спасибо тебе, синяя птица, которую так трудно встретить и невозможно забыть!

ЗНАМЕНОСЕЦ ЛЕТА

Маленькая оранжевая ракета – или, может быть, солнечный луч, убежавший от строгого отца-солнца? – рассекает теплый летний воздух, повисает на ветке дерева, трепеща на ветру, словно крошечное знамя неведомой победоносной армии. Над оранжево-солнечным знаменем поблескивает агатовый глазок, черный хохолок топорщится весело и озорно: обозревает мир маленький знаменосец африканского лета – райская мухоловка.
Да, эта птица немного сродни мухоловкам – тем серым или черно-белым, похожим на худеньких воробьев пичужкам, что скачут в поисках мух по ветвям деревьев северных и южных лесов. Сродни она и самим воробьям – об этом скажут вам ученые. Но трудно поверить в такое родство, когда смотришь на этот живой язычок пламени, бьющийся на ветру среди зеленой с золотом листвы, и сердце твое замирает и радуется, радуется почти до боли, до краев наполняясь сознанием красоты…
Потому и назвали люди этих мухоловок – райскими, пытаясь в названии передать свои чувства, которые так нелегко выразить словами. Глядя на этих птиц, невозможно думать о чем-то дурном, невозможно ругаться и злиться. Затрепещет в листве оранжевый луч – и у людей на лбу разглаживаются морщины, лица озаряются улыбкой, смолкают споры, и хочется говорить и делать друг для друга что-то хорошее, следовать за маленьким знаменосцем в землю победившего лета, победившей радости…
Есть у райских мухоловок и другое имя – монархи. Действительно, благодаря своей красоте они словно цари среди своего племени. А хохолок на голове можно, пожалуй, принять за корону.
Но сами веселые птицы-лучики, конечно, и не подозревают о своем царственном имени. Да и мне, признаться, больше по душе первое название – райские. Нет в мухоловках подавляющего величия – они все словно сотканы из света и счастья. И будь моя воля, я бы дала им еще одно имя – солнечные. Где еще могла зародиться эта яркая радостная красота, как не под щедрым солнцем Юга, с его непрестанным биением жизни?
… Недолго задерживается на месте маленький знаменосец. Вот он сорвался с ветки и понесся вдаль, схватив на лету верткую муху, и длинный хвост его победно струится в небесной голубизне. Лети, возвещай и другим радость лета и жизни, красоту нашей южной веселой земли!

СОСЕДИ

В нашем саду, у маленькой чаши-фонтана стоит длинноногий кулик. Кулик не настоящий – жестяной, склепанный из серовато-бурых кусочков металла. Но в зарослях травы и цветов, окруживших фонтанчик, его вполне можно принять за живого, и чаша с водой кажется уже не чашей, а крошечным болотистым озерком.
Мастер, делавший кулика, склепал его не очень тщательно: между кусочками железа там и сям виднеются щелки. И однажды, проходя мимо фонтана, я увидела, как в одну из таких щелок юркнула бурая ящерка-сцинк. Конечно, она хотела спрятаться от меня – мало ли чего можно ждать от этих людей! Увидев же, что я не пытаюсь ее схватить, ящерка успокоилась, выскользнула из жестяного брюшка кулика и принялась ловить на клумбе мух.
С тех пор я часто замечаю ящерок, скрывающихся в жестяном кулике от опасности или просто от вечернего холода: наш город стоит высоко в горах, вечера и особенно ночи здесь бывают прохладными даже летом, а кулика за день хорошо прогревает солнце, и ящеркам, наверное, приятно сидеть внутри и греть свои холодные животики. Они, конечно, думают, что этот замечательный кулик поставлен на клумбе специально для них. Да и не кулик это вовсе, а ящеркин дом.
Теперь я с интересом смотрю на двух жестяных сов, которые сидят у нас на стволе старого высохшего дерева. Кто-то поселится или уже поселился в них? Может быть, такие же ящерки-сцинки? Или гекконы? Или дневные яркие бабочки – им ведь тоже надо где-то пережидать ночь? А днем, быть может, дремлют в совах бабочки ночные, с пухлыми крыльями цвета древесной коры и большими золотистыми глазами.
Селитесь, соседи, живите! Вместе ведь веселее. А места в саду для всех хватит.

ОКЕАН

Когда ты смотришь на океан, ты смотришь на свою смерть.
Сейчас ты стоишь на набережной, и изумрудные волны, вздымаясь прозрачной стеной, разбиваются с грохотом о гранит и бетон, бросая тебе в лицо соленые белые брызги. Ты спускаешься вниз, на плоские черные камни – и прибой, пытаясь достигнуть и не достигая тебя, оставляет у твоих ног изломанные стебли могучих водорослей, деревьев подводного леса. Ты смеешься и мнишь себя властелином природы – но сделай лишь шаг, лишь пару шагов вперед: океан подхватит тебя, слизнет с гладкого камня, как муху, утащит и бросит назад, на камни, на гранит и бетон, разбив тебя так же легко, как бьет и ломает водоросли и ракушки.
Там, в глубине – у самых твоих ног – кипит и клокочет жизнь, там таятся мириады существ, многие их которых гораздо сильнее тебя. Вот ты идешь по тропинке у вершины скалистого мыса, смотришь вниз и вперед, на лазурную искрящуюся гладь, что сливается с пронзительно-синим небом где-то вдали, за гранью мира. Стебли лимонника переплетаются у твоих ног, пыль, поднятая тобой, оседает на кожистых листьях. Не смотри на лимонник, для которого ты – великан; прикрой глаза ладонью от яркого солнца и посмотри внимательнее вниз – там, где у подножия скал живым серебряным шаром мечется стайка сардин, плавники и пасти акул вздымаются из воды и тут же исчезают, как привидения. У горизонта взметнулся вверх и опал фонтан воды и пара – там кочуют большие горбатые киты, обросшие, словно плавучие горы, ракушками и рачками. И много, много еще чудовищ живет среди водяных холмов. Все они сильнее тебя, а океан сильнее их всех.
Человек одолел реки, море и горы, но никогда не сможет одолеть океан.
Когда ты смотришь на океан, ты смотришь на свою смерть.
Но океан умеет быть и добрым. Кто, как не он, наполняет свежей водой прибрежные каменные ванночки – следы лопнувших пузырей древней лавы – в которых так хорошо плескаться человеческим детям, а рыбьей молоди и мелким морским существам – укрываться от хищников? Кто, как не он, вдруг выносит к нашим ногам, среди водорослей, медуз и осколков перламутра, целую прекрасную раковину, словно щедрый подарок из подводных царских сокровищниц? Кто, как не он, отягощает уловом сети рыбаков, что ходят в океан за тунцом и сардинами, макрелью и барракутой? Кто, как не он, сияя под крики чаек величественной красотой, заставляет наши сердца биться сильнее и чаще?
И не потому ли так манит людей океан, что люди, уставшие от горделивой позы царей природы, видят в нем не слугу или жертву, но силу, которая лишь снисходит к человеку? Эта сила может одарить и может убить, но никогда не покорится. И человек взирает на море морей в ужасе и восхищении…
…И думает о Том, Кто сильнее океана.

НОЧНАЯ ГОСТЬЯ

Я просыпаюсь от резкого стука и дребезжания, спросонья долго не могу понять, что происходит. Сейчас, похоже, около полуночи; полная луна стоит высоко, ее свет сгустками светящегося тумана льется в комнату через окно – большое, почти во всю стену, как любят строить в наших теплых краях. И в это-то окно раз за разом отчаянно бьется – бьется изнутри! – кто-то большой, темный, крылатый… Оконное стекло страдальчески дребезжит, легкая прозрачная занавеска колышется от взмахов крыльев.
В темноте нашариваю выключатель, зажигаю лампу – передо мной обыкновенная ночная бабочка. Впрочем, слово «обыкновенная» тут вряд ли подходит. Бабочка огромна – крылья ее не уступят в размере крыльям летучей мыши-подковоноса, да и сама она похожа на мышь: толстое веретенообразное тельце, покрытое бурой шерсткой.
Напуганная внезапно зажегшимся светом, бабочка складывает крылья и повисает на занавеске. Я подхожу, чтобы рассмотреть ее поближе.
Гостья моя совсем не похожа на легких разноцветных мотыльков, что порхают днем над цветами. Ни к чему этим бабочкам ночью яркие краски, ни к чему и легкие крылья – ночные враги их, летучие мыши и совы, охотятся больше на слух, и сберечься от них поможет не быстрый полет, а бесшумность. Крылья ночных летуний покрыты мягкой, пухлой пыльцой; в полете она гасит все звуки, и бабочка парит по саду бесшумно, словно сова.
Да и глаза ее похожи на совиные: огромные, круглые, золотые. Такими глазами даже в темную южную ночь легко различить светлые лепестки ночных цветов – звездчатого жасмина, амариллиса, лилий. Расстилая в ночи светлые скатерти-самобранки, приглашают растения бабочек на пир.
Вглядевшись, замечаю в глубине золотистых глаз красноватые искорки… Эге, а бабочка-то злюка!
Или это от яркого света покраснели ее глаза?
День эти бабочки проводят, забившись куда-нибудь в темные щелки, в трещины скал, в дупла деревьев. А то и просто найдут местечко потенистее и усядутся прямо на древесную кору, прижмутся к стволу, замрут. Тут-то и выручают их темные крылья буроватого древесного цвета. Будь они яркими, сразу бы бабочек заметили враги!
Впрочем, и мрачной мою гостью не назовешь – в природе вообще трудно найти что-либо по-настоящему мрачное, темное, некрасивое. Мягкая пыльца на буроватых крыльях слегка переливается, повторяя узоры древесной коры – и оттого кажется, будто крылья у бабочки из нежного муарового бархата.
Как попала бабочка в комнату? Наверное, вчерашним утром искала темное укрытие и решила спрятаться в доме под карнизом занавески. А ночью не смогла найти дорогу назад, обманутая прозрачным стеклом. Много у нас бывает таких временных квартирантов…
Я выключаю свет и, поднеся край занавески к открытому окну, резко встряхиваю ее. Бабочка срывается и, взмахнув совиными крыльями, мгновенно растворяется в душистой летней темноте, среди запахов цветов, лунного призрачного света, сонного урчания жаб и стрекота цикад. Вот где-то далеко проухала сова, козодой свистнул, пролетая среди деревьев. Ночь продолжает жить своей жизнью, сокрытой от глаз дневных существ вроде меня…
…Сержусь я на бабочку, помешавшую мне спать. Сержусь и не знаю, что много-много лет спустя вспомнится мне она в далекой северной стране, где ни бабочек таких нет, ни теплых душистых ночей, где зимы стоят по полгода… Вспомнится – и я улыбнусь счастливому воспоминанию.
Ведь из таких мелочей и складывается жизнь.

ПЕЩЕРЫ

Холмистая равнина высокого вельда – высокогорной степи Южной Африки – горбится буровато-желтыми складками. Там и сям среди сухих метелок длинной травы акации раскинули широкие кроны-зонтики. Какое-то дерево свесило ветви едва ли не до земли, переплетя их с колючим кустарником – а у древесных корней зияет каменистый разлом, узкая темная щель, уводящая, кажется, в самые недра земли.
Стеркфонтейнские пещеры.
…Миллионы лет точили подземные воды мягкий известняк, пробивали путь себе сквозь толщу доломита – и глубоко под землей возникли обширные залы, колонны и арки, величественный и пустынный дворец подземного короля. Во время дождей сквозь известняк просачивалась вода, стекала по стенам пещеры, капала крупными каплями с каменного потолка – и застыли на стенах причудливыми узорами известняковые соли, осаждавшиеся год за годом, сотни и тысячи лет. Повисли на потолке тяжелые каменные сосульки-сталактиты, а навстречу им поднялись удивительные, ни на что не похожие фигуры, будто вылепленные рукой сумасбродного скульптора – сталагмиты.
Несчетное множество лет эта странная красота таилась в кромешной тьме подземелья, недоступная глазу ни одного живого существа. Ведь даже единственные обитатели карстового дворца – бледные креветки древнего подземного озера – слепы.
Для жизни, пульсировавшей наверху, пещеры были не только тайной, но и угрозой. Глубокий разлом на вершине холма, скрытый травой и кустарником, становился коварной ловушкой для неосторожных зверей. Сколько их на протяжении миллионов лет – от древней обезьяны-австралопитека до леопардов, гиен и дикобразов – так, вероятно, и не поняв, что с ними произошло, летело вниз, в сырой могильный мрак вечной ночи, чтобы уже никогда не увидеть солнечный свет… Кости этих несчастных и сейчас различимы на дне и уступах пещер: окаменев под действием солей, они давно уже стали единым целым со своей карстовой могилой.
Жизнь и свет впервые властно вторглись сюда в 1896 году, когда в пещеру пришли искатели золота и добытчики известняка. Они-то и прорубили тот узкий проход, по которому мы теперь вслед за проводником осторожно спускаемся вниз – в самое сердце древнего подземелья.
…Влажные, холодные даже в жару каменные стены с редкими пучками папоротника все теснее сжимаются вокруг нас. Вот исчезает и папоротник; стены смыкаются над головой, проводник зажигает фонарь – мы вступаем в пещеру.
Низкий мрачный тоннель уводит далеко вглубь горы. Вдруг, почти без всякого перехода, потолок будто взмывает вверх – перед нами обширный зал. Свет фонаря выхватывает из тьмы шероховатые, зеленовато-серые колонны, вершины которых теряются во мраке.
Подземные воды причудливо обточили известняк, придав колоннам самые неожиданные и странные формы. Вот будто огромный слон опустил длинные бивни и, прижав уши, щупает хоботом пол. Вот разевает страшную пасть допотопное чудовище-дракон. А вот фигурка женщины в длинном плаще, с распущенными волосами, преклонила колени и сложила руки, будто в молитве…
Стены зала снова сближаются, мы протискиваемся сквозь узкий проход между рядами сталагмитов – и попадаем в новый, еще более высокий зал. Так путешествуем мы по подземным палатам, и в каждом зале все новые, все более причудливые красоты открываются нашему удивленном взору.
Вот что-то влажно блеснуло в свете фонаря, среди уходящих в безмолвную темноту рядов каменных колонн. Это подземное озеро – остаток и продолжение тех древних подземных вод, что создали некогда эти пещеры и до сих пор продолжают свой медленный труд в вечной тьме.
Вода в озере так чиста и прозрачна, что, не отражайся на ее поверхности блики фонаря, трудно было бы и заметить ее. Ведь глубоко под землей не бывает ни ветра, ни бурь, а маленькие слепые креветки неспособны хоть сколько-нибудь замутить огромную водную чашу.
Где кончается озеро, до каких пределов простирается эта водная гладь – не знает никто. Несколько лет назад один отважный, но безрассудный молодой спелеолог – ученый, изучающий пещеры – решил раскрыть эту тайну озера. Он пришел в пещеру с аквалангом и, погрузившись в холодные подземные воды, начал долгое путешествие сквозь затопленные водой туннели и гроты.
Но в одном из гротов его настигла беда: вышел из строя акваланг. Вернуться назад ученый не смог. Он оказался заперт в вечной могильной тьме, как когда-то дикие звери, попавшие в карстовую ловушку…
Тело его товарищи нашли лишь спустя два месяца. На каменной стене, рядом с погасшим фонариком, были нацарапаны последние слова – прощание с матерью…
С тех пор никому, даже ученым, не дозволено погружаться в воды древнего озера. И оно продолжает хранить свои тайны, как хранило их миллионы лет…
Воздух в пещере – тяжелый и плотный, им трудно дышать. Тело охватывает непонятная усталость, какой никогда не бывает наверху. Но вот уже и выход из последнего, шестого зала; мы протискиваемся на корточках в узкую и влажную нору и через несколько минут выходим из каменной щели с противоположной стороны холма, на солнечный свет…
Долго стоим, заново привыкая к яркому солнцу, к свежему ветерку, колышущему волосы, к звукам и краскам жизни. Мы словно вернулись из дальнего, дальнего прошлого, из тьмы давно ушедших веков, из царства умерших…
…Но я уже знаю, что пещеры не забываются. И того, кто хоть раз увидел их древнее царство, вновь и вновь будут тянуть к себе подземные дворцы, гроты и переходы, странные подземные озера, никогда не видавшие солнца. И однажды снова захочется спуститься туда, в потаенные недра земли, чтобы среди каменных нерукотворных колонн прикоснуться рукой к глубинам исчезнувших лет…

ЦАПЛИ

Где бы ни был в Южной Африке пруд – к нему обязательно прилетит цапля.
И совсем не важно, большой ли это город, где машины целый день несутся по центральному шоссе, или одинокая ферма в горах – ведь в любом из прудов найдется для цапли добыча: головастики, водяные жуки, мелкие рыбки. А опасностей на пруду – никаких, ведь крокодилы в прудах не водятся. Настоящая столовая под открытым небом! Вот и спешат цапли к пруду, где его ни завидят. Самые разные цапли.
Вот белая цапля – самая красивая из всех, хоть и самая небольшая. Ходит по берегу легко и грациозно, переставляет неспешно стройные ноги. Ветер слегка колышет ажурные перья на голове и крыльях – белоснежные, тонкие, нежнее самого тончайшего кружева! Когда-то модницы были готовы платить большие деньги за эти перья – и охотники убивали цапель сотнями, убивали, чтобы отобрать у них несколько перышек, украсить вместо птичьей головы – человеческую… Но жестокая мода прошла, канула в небытие, и цапли теперь спокойно гуляют по берегу пруда совсем рядом с человеком, радуют человеческий глаз жизнью своей, а не смертью.
В Южной Африке белую цаплю зовут совсем прозаически: «цаплей стад». Это потому, что она любит в компании сородичей следовать за стадами – домашним ли скотом или дикими антилопами-гну. Стадо идет по вельду – африканской степи, вспугивает из травы насекомых, и цапли хватают их на лету.
А если стада не случится – цапли находят носорога и следуют за ним. Удивительное это зрелище: темная носорожья туша идет-плывет сквозь высокие – в рост человека – степные травы, словно большой корабль рассекает морские волны, а над ним, словно чайки, вьются белые цапли…
А то, бывает, прилетит на пруд цапля серая. Эта совсем другая: большая, строгая, в два раза выше белой цапли. С ног до головы затянута в дымчато-серый с черным мундир или, вернее сказать, охотничий костюм – вроде тех, что носили когда-то английские аристократы. И неслучайно: ведь серая цапля – настоящая охотница. Она не будет, как белые цапельки, легкомысленно виться вокруг стада или прогуливаться по бережку – нет, она встанет где-нибудь в камыше или на коряге и будет терпеливо, неподвижно подстерегать добычу. Что ей головастики – эта цапля может поймать и крупную рыбу, мясистую жабу или водяную змею.
Вот цапля заметила что-то в воде, метнулся, как молния, длинный клюв… Охотница не торопясь проглатывает добычу и вновь замирает в своей засидке, спокойная, полная достоинства.
А есть еще и ночная цапля – кваква, с большими рубиновыми глазами. Это самая таинственная из всех цапель, потому что прилетает она на пруд ночью. Днем ее редко увидишь – лишь в темноте выходит она на охоту, ловит сонных рыб, что стоят в тростниках, шевеля плавниками. Нет у кваквы ни чудесного оперения белой цапли, ни аристократичной элегантности серой – она невысока, плотна, коренаста. Впрочем, зачем ей красота – ведь ночью все равно ее никто ни видит. Зато большие ночные глаза кваквы хорошо различают добычу даже во мраке.
С детства завораживали меня цапли, прилетавшие на городские пруды недалеко от нашего дома. Несмотря на то, что гуляли они по берегу у всех на виду, цапли словно приносили с собой в город отзвуки таинственной жизни диких тростниковых крепей, где ходят в темной воде большие сомы, подстерегая неосторожных уток и водяных курочек, где поджидают добычу крокодилы и прячутся от любопытных глаз удивительные водяные антилопы-ситатунги. Цапли, как никто другой, будили во мне тоску по вольному воздуху вельда, по рекам, текущим через дикий буш, меж рыжих скал и валунов, по заросшим тростником озерам и заводям в горных долинах… Они были вестниками мечты, гонцами дикой природы.
…Если б была у меня своя ферма или большой-большой сад – может, и будет когда-нибудь! – я непременно выкопала бы там пруд. Посадила бы тростник, кувшинки и папирус и стала бы ждать ее – мою цаплю. Какой она будет – белой, серой, ночной? Или же прилетит совсем другая, какую мне еще никогда не приходилось встречать?
Но в том, что цапля появится, я не сомневаюсь.
Ведь где бы ни был в Южной Африке пруд – к нему обязательно прилетит цапля.

ТКАЧИКИ

После первых весенних дождей, едва проклюнется в вельде – высокогорной степи, буро-желтой после зимней засухи – свежая трава, раздается повсюду – и в зарослях по берегам диких рек, и в городских садах и парках, и в зеленых университетских двориках – залихватский, веселый скрип. Так и кажется, будто где-то старые качели или, может быть, деревянная дверь так обрадовались приходу весны, так развеселились, что решили тряхнуть стариной, вспомнить время, когда были они молодыми зелеными деревцами, да и принялись скрипеть на разные лады, то погромче, то потише, да еще и петлями пощелкивать при этом!
На самом деле, конечно, никакие это не двери и не качели, а маленькие – с воробья – ярко-желтые птицы-ткачики в черных полумасках. Они только что свили из свежей травы новые гнезда и теперь скачут вокруг них, повисают вниз головой, быстро-быстро трепещут крылышками и скрипят, скрипят, скрипят – весело и лихо! Такая у них необычная весенняя песня.
Да и гнезда у ткачиков необычные – под стать песне. Не какие-нибудь чашечки в развилке древесных сучков, не охапка веток на кусте, а настоящее произведение искусства: плетеные шарики с аккуратной круглой дырочкой-входом, подвешенные на тонком, но прочном жгуте высоко над землей. Шарики совсем легкие, но сделаны на совесть: сквозь травяное полотно не проникнет сверху ни одна дождевая капля. А в тех местах, куда дождь не достанет, оставлены небольшие прорехи – для свежего воздуха и чистоты. Уютно, должно быть, в таких гнездах хозяевам! И даже не верится, что такой аккуратный шарик могла сплести птица – одним только крошечным клювом, без помощи рук.
Шарики висят, покачиваясь на ветру, словно гроздья диковинных зеленых плодов. Кое-где трава уже начала подсыхать, и постепенно шарики из зеленых превращаются в соломенно-желтые – «зреют».
А хозяева-мастера в черных полумасках все хлопочут вокруг, все скрипят, все трепещут самозабвенно… Так-так, а почему же они – одни? Почему ни у одного мастера нет пары – самочки-помощницы?
Да потому, что у ткачиков и здесь все не так, как у большинства птиц. Гнезда у них строят-плетут одни только самцы – не боятся испачкать щегольские желтые костюмы. А самочки в более скромных зеленоватых нарядах до поры до времени отдыхают, ловят для одних себя мошек да приглядываются к мастерам – какой из них ловчее и усерднее? А когда гнезда будут готовы, начнут летать от одного к другому, принимать работу, выбирать – в какой из воздушных квартирок удобнее будет птенцам?
У желтеньких усталых женихов даже дыхание кажется, спирает от волнения, и не зря – выбирают невесты придирчиво. Чуть что не понравится – тут же улетят, а найдут какой-нибудь особенный изъян в работе – и вовсе в ярость придут, накинутся на гнездо, разорвут весь труд мастера в клочья! А то и просто перекусят травяной жгутик, которым гнездо крепится к ветке – и полетит шарик на землю. Не плети халтуры!
Надо сказать, что невесты-ткачихи здесь правы: ведь гнездо строится, прежде всего, для птенцов, а в плохом гнезде их не вырастишь. Вот будущие мамы и придираются – лучше переделать всю работу сейчас, чем потом потерять выводок!
Однажды весной мы нашли на земле совершенно целый шарик-гнездо, видимо, сброшенный с ветки одной такой разборчивой невестой – трава еще даже не начала желтеть. На первый взгляд, гнездо как гнездо – красивый правильный шар, плотные крыша и стены, аккуратное плетение – ни одна травинка не торчит… И что это самочка его отвергла?
А перевернули шарик – батюшки! В днище – огромные дыры! Конечно, прорехи там должны быть – пусть птенцов свежим ветерком обдувает – но не такого же размера! В эти дыры, пожалуй, не только ветерок пройдет – через них яйцо выскользнет, а то и птенчик провалится! Выходит, права была самочка – нельзя в таком гнезде воспитывать детей. И молодец она, что не польстилась на внешнюю красоту.
Гнезда свои ткачики плетут не только из травы. На берегах рек в дело идет и молодой тростник, а там, где растут пальмы и бананы – особенно в городах – мастера приспособились обдирать их широкие жесткие листья. Дело в том, что листья эти как бы сложены из множества длинных и узких полос, и вот эти-то полоски ловко отслаивают ткачики. Сядут у основания листа, надкусят аккуратно, ухватят краешек – и давай тянуть со всей силы! Иной раз так обдерут пальму, что листья у нее становятся махровыми… Но дереву это не вредит, и на ткачиков никто не обижается.
Мастера старательно подыскивают не только материал, но и место для гнезда. Не всякое дерево им годится – ведь висячие гнезда строятся для того, чтобы враги не могли подобраться к птенцам, а если подвесишь такое где-нибудь в густой кроне – змее или пятнистой генетте, полукошке-полукунице, ничего не стоит дотянуться до входа с нижних или соседних веток. А повесишь на конце сучка, где нижних веток уже нет – того и гляди обломится тонкая веточка, и гнездо упадет вниз…
Поэтому больше всего любят ткачики акацию – дерево с плотной широкой кроной, раскинувшейся шатром высоко над землей. Выбирай любую, самую толстую и надежную ветку – и гнездо свободно повиснет в нескольких метрах от земли, никаких лишних сучьев ни снизу, ни сбоку! Казалось бы, за такие удобные деревья должны между ткачиками вспыхивать драки – но нет, они птицы дружные и не возражают против соседей. Иная акация увешана десятками гнезд, а по весне скрипит ткачиными голосами на всю округу!
Ткачики, живущие у реки, любят подвешивать свои гнезда к веткам плакучей ивы, над самой водой. Это, пожалуй, еще более надежное место, чем акация: ветки у ивы хоть и прочные, но тонкие и гибкие, клонятся вниз почти вертикально – трудно проползти по ним к гнезду даже самой ловкой змее! А хищные звери и подавно по воде не подойдут. Рыбам же и крокодилам дела нет до птичьей мелкоты. К тому же над водой всегда вьется множество мошкары – знай лови да носи голодным птенцам!
Как-то раз встретился мне ткачик-лентяй. Он не стал, как другие мастера, искать для гнезда подходящего места, а подвесил его прямо на кончике бананового листа – того самого, с которого обдирал строительный материал! Ткачику, конечно, лучше знать, какое место удобнее – но судя по тому, что на банане не было больше ни одного гнезда, дело здесь было скорее в лени строителя, чем в удобстве: не хотелось ему летать куда-то с материалом.
А еще видела я ткачика-художника. Это было ранней весной, когда буш стоял еще голый, серовато-бурый, и лишь кое-где начинала пробиваться листва, да сияли вдоль рек розовые свечи тамариска. Вблизи тамарисковые ветви уже не походят на пламя: они словно окутаны нежнейшей розовой пеной. На одной из таких ветвей и подвесил мой ткачик свое новое гнездо.
Оно качалось в нежной кипени цветов, на теплом весеннем ветерке. Цветущая ветвь проходила прямо сквозь него, бросая на травяной шарик нежно-розовый отсвет, и само гнездо, казалось, светилось изнутри каким-то необычным, радостным сиянием молодой зелени. Желтая птица трепетала в розовых цветах, как воплощение весны и возрождения…
Промелькнуло на миг – и осталось со мной на всю жизнь, на долгие годы.

ГЕНЕТТА

Под крышей нашего дома поселились воробьи. Они натаскали туда мягких травинок и пуха, возились, шуршали, готовились откладывать яички. Но однажды ночью пришла в наш сад генетта и съела воробьев. И теперь уже она сама шуршит на их мягкой подстилке, устраивает там гнездо для своих малышей. А саму генетту, конечно, никто не съест. Она похожа на куницу и на кошку – ловкая, гибкая, грациозная, с такой очаровательной мордочкой и розовым носиком, что сразу забываешь про всю ее хищность. Шкурка у генетты в круглых темных пятнах, длинный пушистый хвост – в черных кольцах. Она выходит по ночам из гнезда, сидит на ветке дерева прямо напротив окна, свешивает хвост вниз, как живую толстенькую палку, и дразнит наших собак. А потом уходит, ныряя в густой листве – охотиться на птиц, мышей, лягушек и кузнечиков. Ей нужно много еды: соски у нее набухли, скоро запищат под крышей голодные слепые малыши.
…Но когда малыши, наконец, родились, когда открылись у них глазки и стали они выползать из гнезда вслед за матерью, чтобы учиться охотничьим премудростям – генетта не убереглась. Вернее, не уберегла – одного из своих детенышей. Видно, привыкла сама, что не достать ее глупым собакам, что всегда она успеет увернуться от них, отпрыгнуть, отдернуть хвост…
…Собаки долго, с гордым видом, таскали по всему саду задушенного генетенка и смотрели обиженно, недоуменно, когда хозяева ругали их за «кровожадность». Генетта съела воробьев, они съели маленькую генетту – что же здесь кровожадного? Все в природе едят друг друга, даже воробей и тот глотает мошек… Да и сами люди разве не делятся с собаками костями от своей добычи? Чем же люди лучше собак – или чем генетенок лучше воробья, барана или курицы?
А генетта бегала по саду – ночной зверек среди бела дня – искала малыша повсюду, звала странным всхлипывающим мяуканьем… Потом уселась на привычной ветке напротив окна, свесила хвост и застыла, словно чего-то ждала. Собаки прыгали вокруг, лаяли, пытались ее достать – но ей было все равно.
Где-то под крышей, в уютном гнезде испуганно жались друг к другу два оставшихся ей детеныша – а она продолжала искать, продолжала ждать. До самого вечера.
…Мы боялись, что генетты теперь навсегда покинут наш сад. Но они продолжали в сумерках мелькать по краю крыши быстрыми тенями – мать и двое малышей – исчезая в густой листве, слово в озере. И в бывшем воробьином гнезде по-прежнему кто-то шуршал.
Значит, генетта не обиделась на нас? Или просто для нее не существует обид – а только вечный, пусть иногда жестокий, но по-своему справедливый закон дикой жизни?
Но почему же тогда она так упорно, отчаянно искала в тот день своего малыша, хотя, наверное, успела уже увидеть безжизненное тельце в собачьих пастях, а в гнезде ее ждали двое живых и здоровых? Почему так плакала – да, именно плакала – тогда, на ветке?
Или закон любви – еще древнее и непреложней?
Может быть, именно он – по-настоящему вечен?
…А генетта благополучно вырастила малышей и отпустила их – во взрослую жизнь, в полный опасностей дикий мир, без которого не существуют генетты. И следующей весной снова сидела на ветке напротив окна, дразня пушистым хвостом наших глупых собак.

СЕРЫЕ ТУРАКО

Мало кто любит серых турако.
Антилопы, например, ничего против них не имеют; зато те, кто охотится на антилоп – люди, леопарды, львы – иной раз мечтают, чтобы турако вовсе исчезли с лица африканской земли. Мелким хищникам вроде пятнистых циветт – странных полусобак-полукуниц, полосатых земляных волков – любителей термитов, или африканских барсуков – толстеньких бело-черных медоедов, от серых турако тоже немного радости. Да и антилопы могут порой, пожалуй, быть этими птицами весьма и весьма недовольны…
Турако по-своему красивы: оперенье у них хоть и серое, но не какое-нибудь мышиное, а дымчато-серебристое, как шелковые платья у дам со старинных английских портретов. На голове у турако – легкий ажурный хохолок, а хвост длинный, как у северной сороки. И любопытны они, как сороки: чуть заметят в кустах крупного зверя или просто кого-нибудь интересного, пробирающегося осторожно по своим делам – а как в буше без осторожности? – сейчас же усядутся на дереве напротив и начнут кричать на весь свет противными громкими голосами, будто язык высовывают и дразнятся: «Куэээ! Куээээ!» Зверь начнет уходить – а турако за ним. Словно боятся, как бы чего интересненького без них не случилось в буше!
Антилопам и прочей травоядной добыче это, конечно, удобно: турако их всегда предупредят, откуда крадется охотник, хотя сами птицы, наверно, и вовсе ни о чем подобном не думают. Но случается, что и над антилопой начинает кричать и дразниться турако – а она было так хорошо спряталась в зарослях колючих акаций! Теперь же, того и гляди, услышит охотник и придет посмотреть, что там в кустах за событие…
Мы не охотники и не добыча – но тоже не слишком жалуем серых турако. Правда, уже не за их любопытство – а за их жадность.
В Южной Африке серого турако называют еще «пожирателем фиг» — и недаром! В этом мы убедились на собственном горьком опыте.
В старом заросшем саду нашего прежнего дома росло большое, раскидистое фиговое дерево. Каждую осень фига исправно плодоносила – но если вы думаете, что мы собирали с нее богатый урожай, то очень ошибаетесь! То есть урожай, конечно, собирали – да только не мы, а турако. Стоило фигам начать созревать – как серые воришки немедленно об этом узнавали раньше нас, хозяев. Созывали друзей-приятелей, налетали на наше дерево орущей серой стаей и тут же начинали поглощать фиги – только успевай следить! Чего мы, дети, только не делали – дежурили у дерева, кидали в налетчиков палками и мелкой незрелой падалицей авокадо, кричали и размахивали руками… Все турако было нипочем, и нам после их налета доставалось не больше одной-двух фиг, чудом не замеченных серыми грабителями.
Давно уже не живем мы в том старом доме, а в новом саду фиговых деревьев у нас нет. Но о грабительских нравах серых турако забывать по-прежнему не приходится.
Недавно родители посадили в саду большой куст жгучего красного перца. Куст плодоносит несколько раз в год, и мама радовалась: теперь у нее всегда будет довольно перца для аджики и других острых блюд, которые так любят у нас дома. И первые два урожая ей действительно удалось благополучно собрать – а на третий раз про щедрый куст откуда-то проведали турако. Как только перцы начали краснеть – налетели целой стаей и… Что бы вы думали – принялись обрывать и глотать жгучие стручки, словно всю жизнь в буше остреньким пробавлялись! И хоть бы одному из грабителей после этого сделалось плохо…
Впрочем, перцовый куст – не дерево. Он невысок, с него серую стаю быстро согнали собаки, так что и нам хорошая часть урожая все же досталась. Но каковы, однако, турако! Даже перец их не берет!
…Да, мало радости и зверям, и людям от серых турако. И я, когда жила еще в Трансваале, не слишком любила этих крикливых, не в меру любопытных и прожорливых птиц. И все же турако – такая же неотъемлемая часть трансваальского буша, как застенчивый сорокопут-бубу с его мелодичной песенкой-ручейком, симпатичный желтый ткачик или забавный проворный мангуст. И теперь, живя на Севере, вдали от всего, к чему я привыкла и что полюбила за годы детства и юности, я все чаще ловлю себя на том, что, услышав в каком-нибудь документальном фильме об Африке гнусавые крики серых турако, невольно вздрагиваю от радостного волнения.
У русского народа есть пословица: «На чужой сторонушке рад своей воронушке». В детстве она казалась мне смешной – мол, неужели кинешься с вороной обниматься?
А теперь, став немного старше и опытней, я, кажется, начинаю ее понимать…
Как же я скучаю по противным вашим крикам, родные мои, серые турако!

Реклама

Коментировать

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

w

Connecting to %s