Русалочка

На биостанцию они примотали втроем. Дельфин, которому на станции предстояло работать, Тень, которому не положено было там находиться, и Аглая. Аглая прилагалась к Дельфину.
— Какой домик наш? – спросила она, выпрыгивая из машины.
— А вон тот, у самого леса.
Лес начинался сразу за домом – почти отвесный зеленый склон. Сквозь буйную зелень проглядывала скальная стена. С гребня сопки должны быть видны соседние бухты с белым песком, разноцветная россыпь палаток и черный глянец джипов. Аглая мельком подумала, что надо будет завтра туда подняться.
— О! Кот!
Из домика показался Дима Котенко, двинулся к ним трусцой.
— Чего вы так долго? – заорал он издалека.
— А все пробки собрали…
На базе было по-закатному тихо. Только у пирса кто-то плескался. Наверное, подуставшие за день биологи. Не горел свет в окошках дощатых домиков, раскиданных вдоль берега, зато светились окна кирпичной столовки за кабинками летнего душа. Все ушли ужинать.
Откуда-то выскочил здоровый черный пес, похожий на лохматую овчарку. Взгромоздил Тени лапы на плечи, пятная светлую футболку, лизнул в подбородок.
— О, Лохмач, Лохмааач, сука, да убери же лапы, — ласково сказал Тень. Стряхнул пса и полез в багажник.
Гостинцы Лохмачу – это была традиция. И по традиции же – это был целлофановый мешок с костями.
— Долго собирал? – не без иронии спросил Кот, глядя, как Лохмач вгрызается в куриную кость.
— Два месяца. В морозилке хранил.
— А нам ты ничего не захватил?
— Что, тоже кальция не хватает?
— Я о добряках! – оскорбленно воскликнул Кот.
— Я сигарет купил, — ответил Тень. Он сидел на корточках, запустив обе руки в густую шерсть Лохмача, довольный как черт.

Сигаретами был завален весь стол. Хватило бы на затяжную зимовку. Дельфин осторожно вытаскивал из рюкзака ноутбук, разматывал провода – обустраивался. У Дельфина везде дом и порядок. Тень бросил на кровать плеер, подхватил канистру и потопал за водой.
Аглая сидела на кровати, сонно созерцая их перемещения из-под челки.
— Я сегодня у вас ночую, — объявил Тень, вернувшись.
— Все матрасы мира к твоим услугам. И чай поставь, — сказал Кот. Он уже лежал в обнимку с ноутом. Играл в «Eve Online».
Ужинать никому не хотелось – чаю вскипятили и сразу рухнули. Аглая с Дельфином оккупировали единственную кровать.
В открытое окно потянуло ночным бризом, и какой-то мягкий трепет поплыл под потолком в теплом воздухе.
— Бабочка! Ммммерзость! – Тень взметнулся с матраса, схватил со стола баллончик. Промазал. По комнате поплыл свежий и резкий запах репеллента.
— Бабочка – это тебе не комар, придурок, — сонно произнес Дельфин из-под одеяла. – Спи давай.
Лягушки орали и орали где-то поблизости.
Плеер Тени померцал и погас.

В соседней бухте была база отдыха. Официально она принадлежала родителям Тени, но регулярно катался туда только он сам. Оттуда и забрел на биостанцию, вброд обогнув скалу, разделявшую бухты. Первым, на кого он наткнулся в то утро, был Дельфин, тогда еще третьекурсник биофака. Он деловито ползал по прибрежной гальке с пластиковым ведерком.
— Что за морские тараканы? – со спокойным любопытством спросил Тень.
— Балянусы, — ответил Дельфин.
Тень окинул непроницаемым взглядом берег, деревянные домики станции, силуэты купающихся девчонок-аспиранток у пирса. Выкинул окурок в пенную воду и медленно пошел дальше по полосе прибоя.
Тени было совершенно нечего делать на биостанции. Но никто его не гнал. Он слонялся по территории, высокий, здоровенный, с самодельной татуировкой на плече. Подружился с местными псами, злыми и недоверчивыми. В первый же день заработал свое прозвище. «Шатается тут какой-то, как тень», — сказал кто-то.
Ближе к ночи Тень наткнулся на Кота и обрел в его лице единомышленника. К утру они с Котом были слегка пьяны и ностальгически смотрели с ноута «Эльфийскую Песнь». Экран недобро мерцал в темноте, сигаретный дым плыл по мансарде, которую Кот уже тогда делил с Дельфином. Тот не возражал. Если знать Дельфина и его тихую нелюбовь к посторонним в личном пространстве, это было странно. Если знать спокойное здравомыслие Тени пополам с сорванной башней, это было объяснимо. Тень был вопиюще чужд биостанции, но в контекст дружбы двух Дим, которых различали по прозвищам, он вписался с ювелирной точностью. В следующий сезон он уже возил Дельфина и Кота на биостанцию на своей битой «Королле», обгоняя фуры на поворотах. Добравшись, бросал машину на станции и шел пешком в соседнюю бухту, к себе. Но очень скоро появлялся снова.
Так и курсировал между мирами.

Часа в три их разбудило кукареканье.
— Опять этот петух, …ять! – сказал Кот, садясь на матрасе. – Почему он до сих пор не в супе?!
— Какой петух? – Аглая тоже села.
— Выйди и увидишь.
Аглая перебралась через Дельфина и босиком по деревянному полу прошлепала на лестницу.
Когда ночью на вершине дремучей елки кукарекает недовольный петух, это сказка.
— Как он сюда попал? – восхищенно спросила Аглая, услышав знакомые шаги за спиной.
— Взбирается на веранду, оттуда перепрыгивает на ветку, потом на другую, и начинает вопить. По ночам в основном. Давай сходим на море посмотрим?
Аглая обернулась. Дельфин держал в руке ее кроссовки.
Станция спала, молчали ее многочисленные собаки. Они брели мимо спящих домиков, по скошенной от клещей траве, пахнущей морем – на биостанции все пахнет морем, даже манная каша на завтрак – и как-то вдруг очутились на краю бетонного пирса, среди серьезных мальчишек с сачками и фонарем.
Дети биологов – особая каста. По ночам они не спят, по ночам они кальмаров ловят.
Рассеянный луч фонаря ложился на воду, чуть тронутую зыбью. В этой воде колыхаются водоросли и снуют невидимые кальмары, и мерцают, мерцают какие-то мельчайшие зверюшки, а может– пузырьки пены, и каждый комар, попадая в рассеянный луч над водой, становится полыхающим светлячком.
Дельфин вдруг осторожно и крепко взял Аглаю за плечи.
— Ты что?
Он смотрел в воду.
— Что там?
Раздался плеск. Какой-то мальчишка резко вскочил, вытягивая сачок с добычей.
— Да показалось, – Дельфин уткнулся носом в ее волосы. – Одни кальмары там.

Утром петух не кукарекал. Ночная биостанция казалась сном.
— Слушай, у вас часто овсянка на завтрак? – с искренним отвращением спросила Аглая, ковыряясь в тарелке.
Кот успокоил:
— Еще манка бывает.
Дельфин был по-рабочему сосредоточен и оттого молчалив. Тень часто говорил ему: «Бросай своих морских тараканов и иди ко мне работать». Дельфин молча улыбался.
— В акваториалку зайдешь со мной? – сказал он Аглае, поднимаясь из-за стола. – Я там кое-что проверю, а ты зверюшек посмотришь.
Акваториалка была кошмарно холодной комнатой с ваннами. Чугунными. Замерзшая Аглая бродила между ними, заглядывала в прозрачную воду. В воде молчали океанские тварюги.
— Видишь эту губку?
С точки зрения Аглаи, она была похожа на толстенькую глиняную окарину.
— Типичное беспозвоночное, – лекторским тоном сказал Дельфин. – Но! На определенном этапе развития обзаводится хордой. А потом хорда исчезает.
— Черновик природы, – резюмировала Аглая. – Ой, ежик…
Она опустила руку в воду и погладила черные трубчатые колючки.
Хлопнула дверь.
— Кто в живой холодильник колбасу засунул?!
В акваториалку зашла Катя, аспирантка из лабы Дельфина.
— У Андриенки морозилка вчера сломалась, — лениво сказал Дельфин.
Холодильник стоял в углу. Замечательный был холодильник, огромный и неприступный, с небрежной фломастерной надписью «ЖИВОЙ» на дверце.
— Искусственный разум? – весело спросила Аглая. Ей было празднично легко от живых холодильников, полуночных петухов и прекрасных беспозвоночных.
— Ага, — согласилась Катя. — Некоторым искусственный не помешал бы за неимением природного. Димка, увидишь завлаба, скажи, что я на камнях буду.
И снова хлопнула дверь.
— Какая она у вас суровая.
— Она крутая. Недавно из Германии вернулась. – Дельфин стоял у последней в ряду ванны. –. Посмотри, какая актиния.
Актиния была крошечная, жемчужная, словно бы светящаяся. Она призрачно сияла со дна чугунной ванны и тихонько шевелилась. Аглая раньше видела только больших, похожих на желтые георгины.
Когда они вышла из акваториалки, актиния все еще стояла у Аглаи перед глазами.
— Порисовать бы их, – протянула она, щурясь на солнце. – Да я же вымерзну в твоем пингвинятнике как мамонт…
— Я тебе целое ведерко красоты натаскаю, – пообещал Дельфин. – Порисуешь.
Кот ждал их на бетонном пирсе, курил. Они вдвоем с Дельфином выволокли из эллинга старую лодку. Аглая с интересом наблюдала, как они спускают ее на воду. Кот был похож на пирата из мультика. Алая бандана, веснушки на скулах, хвост по ветру.
Хотя настоящий пират среди них один. И это Тень.
Кот запрыгнул в лодку и не спеша уплыл ловить планктон. Дельфин ушел с советским бидоном из-под молока собирать морских гадов на дальнем мысу. Аглая осталась одна. Побродила по берегу, стараясь особо не мозолить глаза биологам, разок искупалась. Потом устроилась на пирсе и стала смотреть на море. Лодка Кота чернела на горизонте, в идущем рябью металлическом сиянии.
Море. Море, море. Как, интересно, я увезу тебя отсюда, Димка? «Я защищусь, и мы подумаем». «Подумаем» в устах Дельфина звучит совершенно не обнадеживающе. Плохо звучит.
Аглая перешла на пятый курс и собиралась после защиты диплома уехать в Питер, в эту каменную музыкальную шкатулку над вольной водой, к музеям и арт-площадкам. Ей казалось, что Питеру жизненно необходим еще один начинающий дизайнер. И, может быть, даже аниматор. Дельфин смотрел на это… вежливо.
Аглая растянулась прямо на теплом бетоне. Хотелось подремать. А за полотенцем ходить не хотелось.
Прошлепав мимо ее лица босыми ножками, по пирсу пронеслась девчонка лет семи. Она несла в горсти пойманную рыбешку и яростно уговаривала ее потерпеть до ведерка с водой. Сутками они тут, что ли, рыбачат?..
Небо над головой было синее-синее.
Аглая впервые видела Дельфина в полях, и была слегка ошарашена его погруженностью в процесс.
В городе говорить о Питере казалось хотя бы логичным. Здесь – нет. У Аглаи крепла уверенность, что противоречие неразрешимо. Она смотрела медленное кино в голове – про себя и этих троих – не отдавая себе отчета в том, что делает это ностальгически.
Вот они смотрят «Lost», лежа вчетвером поперек дивана у Тени дома. По ним туда-сюда ходит, бесцеременно ступая по ребрам, рыжий наглый котяра. Тень его очень любит и снимает со всех деревьев.

Вот защитился Кот… первым из всего своего курса. Он вообще-то генетик, Кот. Даром что совершенный придурок.
Вот они с Тенью, вспомнив длинноволосую юность, взяли да сделали Тени татуировку совместными усилиями. «Идиоты», — кротко резюмировал Дельфин.
Вот наступила весенняя сессия. Тень выгнали из меда. Большое счастье для отечественной медицины…
Вот Тень мчится по трассе, обгоняя фуры с лихостью Шумахера, и чуть не попадает в аварию. Они с Дельфином тогда всерьез поссорились.
Вот Кот, влюбленный до одури, просит у Тени ключи от квартиры на сутки. Тень дает ключи и буднично заявляет: «На моей кровати не трахаться, диван есть». Кто когда выполнял такие просьбы, интересно…
Вот они с Дельфином, голые, рисуют друг на друге разбавленной гуашью. Она, девочка в кривых гуашевых ромашках, пишет иероглиф «море» на его смуглой спине.
Вот Тень серьезно советует ей посмотреть какой-то фильм… как же он назывался? Тень тогда был совершенно серьезен.
— Между прочим, хорошее кино.
— Это где бритвой по глазу? – сдержанно уточнил Дельфин.
Точное выражение и их отношений, и их характеров.

Дальше Аглае об этом думать не хотелось. Подумаем лучше о кальмарчиках. Где мои кальмарчики, мои вчерашние кальмарчики… Она подвинулась к краю пирса.
Вода была прозрачна.
Откуда-то из глубины, разорвав солнечную сеть, выплыла утренняя актиния.
Актинии разве плавают?
Эта плыла – жемчужный призрачный цветок, хризантемка морская, колыхалась у самой поверхности.
Аглая всматривалась в воду до головокружения, пока не поняла, что это не актиния, это медуза. Какая-то очень странная, бахромчатая… Нет! Не медуза. Оттуда, из глубины, из моря выплывало, обращаясь к ней, человеческое лицо, у медуз не бывает человеческих лиц, оно было прозрачно, прекрасно, двуполо. Вода искрилась, колыхалась, и казалось, что губы размыкаются, произносят какое-то слово, беззвучно, в такт колыханию волн, произно…
Аглая вскочила на ноги. Оно, то, что колыхалось там, в июньском море, меняло обличье, меняло форму, меняло… Волна поднялась, запенилась – и выбросила его на бетон. К ее ногам.
На пирсе лежала медуза. Актиния. Шут знает, что там лежало. Но оно продолжало меняться, дрожало на солнце, таяло, вспыхивало водяным блеском на ветру. Потом оно собрало себя в кучку и закрутилось в спираль, прозрачную и живую насквозь. Само себе моллюск и само себе раковина.
Прикоснуться к нему Аглая боялась. Вдруг оно как крестовик – жгучее невесомое касание…брр. Она поискала глазами палку, спихнуть медузу – проще было думать об этом, как о медузе – в воду.
— Эй! Обедать идешь?
Она обернулась. Тень шагал к ней по песку – сигарета в зубах, футболка переброшена через плечо.
— Иду.
Он не уходил.
— Я догоню.
Тень молча развернулся и зашагал к столовке. Аглая осталась наедине со своим океанским чудом.
Оно было живое. Оно таяло на бетоне.
Аглая медленно подошла к краю пирса и, мысленно сжавшись, спихнула его носком кроссовки в воду.
«Актиния» расцвела призрачной морской хризантемкой, заколыхалась, в последний раз сверкнула сквозь зеленоватую воду и ушла в глубину.

К обеду ни Кот, ни Дельфин не вернулись. Тень не вылезал из моря, Аглая бродила по станции с блокнотом. У нее была летняя этюдная практика. Набродившись, устроилась на чьем-то дощатом крыльце и ушла с головой в работу.
Аглая рисовала. Лохматого пса, свернувшегося клубком в тени: мягкая штриховка, меховая тень. Эллинг, пирс: прямые углы, резкие линии.
И то, другое.
Рука повторяла и повторяла очертания, все еще горящие в памяти.
Подошел Тень, молча заглянул ей через плечо. С его волос на рисунок капала вода.
— Хочешь, я тебе новую татуировку сделаю? – Аглая стремительно потянулась к нему маркером. – С маленьким Ктулху.
— На Дельфине своем рисуй, — отодвинув ее руку, спокойно сказал Тень. – А это что такое?
А это было то, утреннее. Грубый набросок маленького переливчатого чудовища. Аглая спросила:
— А как по-твоему?
— Хрень какая-то. Но красиво.
— Но что за хрень? – настаивала она.
— Пятно Роршаха, блин, — Тень засмеялся.
Аглая встала, отряхнув шорты. Увидела себя и Тень как бы со стороны, композиционно. Почти манга. Тонкая девушка, тушь и акварель. Огромный загорелый парень – заматереет, будет медведем. Одинаково косые линии челок, серебро в ушах. Параллелизм. Еще бы им одинаковые татуировки, этим ребятам.
— Пошли ужинать, – со смутным, неоформившимся еще сожалением сказала она. – Пятно Роршаха…

Ночью Аглая с Дельфином ушли на пляж.
Туристическая пенка, сверху – полосатенькое пляжное полотенце. Она бы его забыла, как пить дать… О предусмотрительность некоторых биологов. О разгильдяйство некоторых дизайнеров.
Медленно и плавно двигались в темноте, не различая лиц друг друга. И долго лежали потом, условно спрятавшись под мятым полотенцем от ночного бриза.
— Дим.
— М?
— Актинии плавают?
— Личинки актиний плавают. А что?
— Личинка выглядит как маленькая актиния?
— Нет, – Дельфин с интересом посмотрел на нее, приподнявшись на локте. – А что, ты видела плавающую актинию?
— Актинии не плавают, – сонно ответила она. – Иди сюда.

Дельфин стоял в полосе прибоя, подкатав джинсы, и собирал с камней мидии. Побудем для разнообразия первобытными собирателями… а не бестолковыми аспирантами.
Из-за дальних скал к нему, прихрамывая, шагал мокрый Кот. Его алая бандана горела на солнце.
— Дмитрий, – официальным голосом сказал он, подскакав по камням вплотную. – Какой диаметр у цианеи?
— До полуметра.
— А максимальный?
Дельфин перестал собирать мидии и выпрямился.
— Максимальный за два метра. Но у нас такие не водятся, по идее.
— А я только что такую видел, — сообщил Кот.
В руке у него была маска, по ноге текла, акварельно размываясь, кровища.
— Визуальное искажение пропорций под водой? – мгновенно предположил Дельфин, глядя на его лодыжку.
— Неа, — с торжественной уверенностью ответил Кот.
— А ногу где ты так?
— О камни. Нас вынесло на берег.
День был тихий, по воде шла легкая зыбь. Дельфин нахмурился.
— Вынесло?
— Я ее увидел недалеко от Людовика. Подплыл поближе… И тут пошла волна, странная такая. До тебя не докатилось, что ли?
Дельфин припомнил – да, было эхо волны с полчаса назад. Словно катер прошел.
Солнце спряталось, вода потемнела и морем пахнуло отчетливей. Кот покачивал маской в руке.
— В общем, нас подхватило и выкинуло нахрен, – сказал он, маскируя грубостью растерянность. – Я думал, щас головой долбанусь и привет. А меня вынесло как на ручках.
— Она там лежит? Медуза твоя? – уточнил Дельфин.
— Ну да. Полберега студнем заплескала.
— Я схожу посмотрю. Ты пока это… ногу обработай. И ведро захвати с мидиями!
Берег за поворотом скалы был пуст. Дельфин обвел его глазами. Прибрежные камни мокры, как после штормового прибоя. Но никакой медузы. Никакого прозрачного киселя…
Выглянуло солнце, холодное и серебряное. Тогда он увидел – словно бы нефтяная пленка расплескалась по мокрым валунам. Клякса, только не радужная, но сияющая каким-то особенным водным блеском, ярче блеска мокрого камня. Дельфин запрыгнул на скользкий валун, оттуда осторожно перебрался на скальный выступ, взглянул на берег сверху. Клякса смутно повторяла очертания расплескавшегося купола и долгой бахромы. Бахрома эта, видимо, полоскалась в воде – переливчатый след уходил в пенный прибой.
Назад утянуло, тихо сказал он сам себе.
Вспомнил непривычно темные веснушки на скулах Кота. Это не веснушки потемнели, это скулы побелели… Дельфин спрыгнул с камня, чуть не растянувшись на скользкой гальке. И зашагал к базе, на ходу набирая номер Аглаи.
Аглая уже убедила себя, что вчерашний кавайный ужас был игрой солнца в воде, и полезла купаться. Она шла вдоль вдающейся в бухту скалы, касаясь ее одной рукой и вглядываясь в воду, чтобы не наступить на ежика. Море качало ее, хотело увести дно у нее из-под ног. Море было похоже на головокружение.
Телефон зазвонил в ворохе ее одежды на песке. Она не обернулась.
Дельфин вошел в воду вслед за ней.

Мидий было много. Чистить и есть подтянулись ребята из других домиков. Устроились на берегу, у костерка.
Аглая сидела тут же, краем сознания отмечая всплески и спады общей беседы, сама надежно закрывшись от нее блокнотом. Ручка ходила по листу с еле слышным шорохом.
Она прокручивала в голове тот предзакатный момент, когда они стояли на краю скользкого шельфа, там, где морское дно резко уходило в глубину, и вода колыхалась вокруг. Стальной блеск волн, облачная тень над заливом. Серьезное лицо Дельфина. Аглая вспомнила вчерашнее – оно шизофренически рифмовалось с этим странно суровым лицом. Она положила руки на его плечи, обтянутые мокрой футболкой:
— Ты чего одетый в воду полез?
— Да так.
Мягкость воды, упрямство металла. Дельфина должно было быть экстремально трудно терять. Труднее, чем.
Труднее, чем Тень. Было бы.
Об этом она сейчас и думала. Рядом потрескивал костер. Кот допытывался у кого-то:
— Когда на защиту выходишь? Предзащиту прошел же?
— У меня ваковских не хватает.
— У тебя же скопусовских две.
— И ваковских тоже две, представь?
Это был мир Дельфина, вызывавший у Аглаи невольное уважение и легкую ревность.
— Кстати о ваковских, — Кот перегнулся через ее плечо. – Ка-атя! Тебе соавтор не нужен?
— Не сейчас, — отмахнулась Катя. Они с Тенью играли в карты.
— Что, х…о? – интересовался Тень, читая на ее лице признаки скорого проигрыша.
— Невообразимо, — соглашалась она. И аккуратно вытаскивала туза.
Кот ушел раньше всех – и не спать, а в лабу, «дорабатывать».
— Там Настя сидит, — пояснила Катя, провожая его глазами.
— Минаева? – с коротким смешком уточнил кто-то.
— Какая ж еще…
Ближе к полуночи приполз с моря очередной туман. Дельфин с Аглаей отправились спать.
Аглая шагала, крепко уцепившись за его руку, и дурачилась:
— Ежики! Мы ежики в тумане! Медвежоооноооок… Отвечай мне: Еееежиииик!..
Она вдруг примолкла.
По скошенной траве, попадая периодически в пятна света из окон, двигалась девушка.
— Это кто? – настороженно спросила Аглая.
— Не знаю… Катька?
— Купальник ее.
Девушка в голубом с желтым купальнике, мокром насквозь, подошла ближе.
— Не… обозналась. Но купальник такой же!
Дельфин улыбнулся. Аглая не любила признавать, что ее хваленая зрительная память может подвести.
Девушка замерла. Поодаль мелькнул белый луч, выхватил из ничего прямоугольник акваториалки с темными провалами окон.
Через туман кто-то шел с фонариком.
Девушка подняла руку, защищаясь от света. Луч тронул ее – словно насквозь просветил, как бывает, когда поднесешь ладонь к огню, и плоть наливается малиновым сиянием. В ее руке, на мгновение – прозрачной, проступили пузырьки воздуха, словно застывшие во льду, и пряди морской травы, тоже застывшие – белый прозрачный янтааааарь…
Луч погас.
— Батарейка села, — сказал в тумане приближающийся голос Тени.
— Это биостанция, – сообщил Дельфин, пристально глядя на гостью. – Если вам на базу отдыха, то это в соседней бухте, за поворотом.
Девушка медленно кивнула.
Тень вынырнул из тумана. Скользнул взглядом по троице, поднял бровь.
— Тень, проводи девушку! Твоя отдыхающая.
— Я тоже пойду, – быстро сказала Аглая. – Прогуляться хочу.
Дельфин смотрел, как Аглая аккуратно шагает по тропинке, методично оставляя Тень между собой и незнакомой девушкой. Интересная траектория…
Он секунду подумал и побежал догонять.
На узком перешейке между скалой и морем Тень с Аглаей сбавили темп. А девушка – нет. Как шагала, легко и чуть неуклюже, так и исчезла за скалой.
— Эй! Погоди, — вырвалось у Тени.
Ничего. Тишина. Волна, на сей раз особенно сердитая, с шипением окатила им кроссовки.
Тень безнадежно щелкнул пару раз фонариком и объявил:
— Ладно. Сама дойдет.

Кот вернулся часа в четыре. Попытался бесшумно добраться до своего матраса, естественно, не смог.
Тень приподнялся на локте.
— Что, послали тебя? – понимающе спросил он.
Кота все время кто-нибудь куда-нибудь посылал. Вопрос был почти риторический.
— Нет, — сказал Кот. – Просто на пляже дубак неромантичный. Туманище…
Аглая слушала их разговор, не открывая глаз. Дельфин крепко спал, закинув на нее руку. А она все сопоставляла – девушку в чужом купальнике, лицо, проступающее на куполе медузы… куда она направлялась, та девушка? Аглае казалось, что за поворотом скалы она просто ушла в воду с мягким плеском – и все.
Мы ее врасплох застали, подумалось ей. А она ведь вовсе не с «Приморочки» была.
Потом Аглая заснула.

Утром в столовку зашла сердитая Катя и звонко, так, что все разом оторвались от завтрака, вопросила:
— Коллеги! А никто не снимал с веревки мой купальник?

К обеду Дельфин вернулся на базу с мокрым голубеньким купальником через плечо. Отыскал Катю в лабе за микроскопом и молча протянул ей купальник.
— Ой, откуда?! Я обыскалась.
— На камнях нашел. Такое чувство, что его морем выбросило.
Катя подняла брови.
— Сегодня ночью по базе какая-то девушка шарахалась. Вроде с «Приморочки». Странная. Так вот на ней был такой же купальник. Может, и твой.
Катя подняла брови еще выше.
— В общем, постирай его, что ли, — деловито закончил Дельфин и вышел. Работы у него было выше головы. Он весь день не вылезал из лабы – хотел побыстрее закончить и уехать вместе с Аглаей.
А потом вернуться без нее. Но с Котом. Кот, к его огорчению, уехал пару часов назад – утром его отчаянно вызванивали из института. Дельфина слегка озадачило, что он никому не рассказал про инцидент с медузой. Обычно Кот с неподражаемой доверительностью вещал даже о том, о чем вещать не стоит.
Обед Дельфин пропустил и обрадовался, когда в лабораторию зашла Аглая с запотевшим пластиковым контейнером.
— Курица и рис, — сообщила она тоном стюардессы.
Склонилась над его микроскопом:
— Знаешь, на что похоже? На картины Чюрлениса.
— Это..? – рассеянно спросил Дельфин.
— Это художник такой. Кстати, я пойду сейчас порисую.
— Угу. В воду не лазай особо, там… медузы всякие странные.
— Крестовики? – Она нахмурилась.
— Да, — согласился он. – Крестовики. Много.

На закате он выбрался из лабы – проветриться. Аглаи видно не было. У пирса звенел детский смех, перемежаясь плеском. Смеялась Сашка. Младшая дочь Марины из его лабы. Сашка… ей четыре. Кто ее пустил в воду одну?
Сашка бултыхалась у пирса – там же глубоко! – и выглядело это так, словно ее подбрасывает… снизу, из воды.
Он рванул к ней со всех ног.
Сашка по подбородок скрылась под водой, хохоча, показалась снова. Дельфин подхватил ее прямо с пирса.
В воде колыхнулось огромным полотнищем, краем скатовой мантии… ушло.
— Саша, – сказал Дельфин, втаскивая девочку на пирс. – Ты сейчас с кем играла?
— С лыбкой, — ответила Саша, встряхиваясь. В лицо ему полетели соленые капли.
Ну да. У Сашки все, что в воде плавает – рыбка.
— Давай я тебя к маме отнесу, – сказал Дельфин. Внутри у него кипел холодный праведный гнев. – Где мама?
— В домике с ваннами.
В акваториалке, значит.

Марина правда была там. Дельфин сдал ей Сашку и спросил:
— Ты почему за ней не следишь?
Он был младше Марины, но чувствовал себя ее ровесником.
— Да Кирилл за ней должен был присматривать! Вот же какой растет…
Кириллу, ее старшему, было четырнадцать. Он все время норовил удрать с биостанции на «Приморочку», к музыке и движухе. Дельфин покивал и сказал, помедлив:
— Слушай, Марина… Не пускай купаться Сашку. А лучше вообще увози своих в город.
— А что случилось?
— Не знаю. Какую-то дрянь видел у пирса.
Марина насторожилась.
— Не акулу?
Акулы сюда заплывали раз в пятилетку. Сеток от них не ставили.
— Может, и акулу, — солгал Дельфин.

— Акула? – Аглая подняла глаза.
Она сидела на деревянной лестнице веранды и меланхолично черкала в блокноте.
— Нет, – твердо сказал Дельфин. – И не медуза.
— Что ты видел? – тихо спросила она.
В летних сумерках лицо ее казалось нечетким. Только блестели глаза и серебро сережек.
— А ты?
Несколько секунд они напряженно смотрели друг на друга. Воздух звенел от цикад. Решившись, Аглая молча протянула ему блокнот.
Дельфин пролистал его, подсвечивая страницы телефоном.
— А это…
— Это плавало у пирса. Хотело выбраться на берег.
— Здесь человеческое лицо, — медленно сказал он.

Ночь была звездная.
Тень, покачиваясь на волнах, вдруг почувствовал, как сбился их неспешный ритм. Словно что-то вошло в море. Или вышло из моря.
Он с плеском перевернулся, завертел головой. Лодка?..
Снова плеск. И мерцание на воде.
Она выходила из воды медленно, словно бы вырастая из водной толщи. Из пены.
Тень был не настолько начитан, чтобы вспомнить эпитет «пенорожденная».
— Эй! – позвал он.
Девушка быстро обернулась – ого, та самая, из тумана! – и беззвучно нырнула.
Тень беззлобно выругался и тоже с головой ушел под воду.
Девушка колыхалась в полуметре от него, прозрачная, голая, сверкающая. Она была бы смутной тенью в безлунной этой воде, если бы не перебегающее по ее телу прерывистое, точечное сияние. В первый момент Тень подумал, что это сияет та неведомая морская хня, которую отчим называл ночесветкой, Дельфин – очень специальным термином, а сам он – именно неведомой морской хней.
Девушка качнулась и оказалась чуть ближе. Потом еще ближе – странными текучими рывками. Что-то было в ее движениях кальмарье.
Девушка улыбнулась – то же сверкание промелькнуло между ее губами, словно она сияла изнутри – и потекла, переплавляясь, словно раскаленное стекло, во что-то другое.
Потом сжалась в точку. Погасла.
Проступила в подводной черноте снова, прямо под ним, перетекая в…
В исполинскую актинию. И обратно в девушку, странно вытягиваясь. И снова в цветок.
Словно повторяющийся сигнал неизвестного кода.
У Тени тонко зазвенело в ушах. Он рванулся к поверхности.
Вынырнул, задыхаясь. И тут же почувствовал, что она обняла его ноги – руками ли, щупальцами ли…
Русалка, подумал он, снова уходя под воду. Русалки топят моряков.
Но она его не топила. Подталкивала к берегу.
Когда он выбрался на сушу, ее касание ушло, исчезло.
Он поднялся, пошатываясь. Стал отступать, не отрывая глаз от спокойного моря.
Тишина. Пустота.
Всплеск.
Она выходила вслед за ним на берег, вздрагивая и колеблясь, как воздух над горячим асфальтом.
Тень выматерился. Страшно ему не было. Было тягостно – от общего абсурда. И одновременно накатывала адреналиновая дрожь азарта.
Девушка подошла чуть ближе. У нее был аглаин разлет бровей. Тень знал, что мог бы спутать такое с человеком только в ночном тумане – как уже спутал однажды.
Развернуться и бежать он не мог. Он все-таки был собой, Тенью, двадцатидвухлетним идиотом.
Он протянул руку и коснулся ее волос.

Телефон звонил совсем рядом. «Dead boy’s poem» плыла в ночи.
В мансарде он звонил, вот где. На матрасе. Тень его забыл, уходя.
Дельфин сбросил звонок. Лицо его помрачнело.
Они с Аглаей до темноты просидели на веранде, спрятавшись от сырости под его брезентовой курткой. В домиках горел свет. Дальние голоса встревоженно обсуждали что-то неразличимое. Скорее всего, несуществующую акулу. Аглая говорила. Удивительно бесцветным тоном она рассказывала ему все, о чем умолчала с самого начала.
…днем, после того, как она отнесла Дельфину обед в лабораторию, ее потянуло на пляж. Было пустынно. Минералка в стаканчике, врытом в песок, акварельные карандаши по шершавой бумаге, солнце искоса заглядывает в раскрытый блокнот. А потом… На пирсе было «показалось». У акваториалки было «примерещилось». Но сейчас!..
Из пены поднимался, твердея, словно стремительно замерзающая вода, купол медузы. Но нет, это не медуза. Оно поднялось. Гибкой аркой перебросилось, словно стеклянный мост, на берег.
Аглая была готова вскочить и бежать – позвать кого-нибудь, поделиться наконец своим то ли чудом, то ли безумием. Но не вскочила. И не побежала.
Вместо этого она осторожно перелистнула страницу и стала рисовать дальше. Сердце билось тяжело и ровно.
Необходимость зафиксировать. Это было новое чувство. Опасность, спокойствие, необоснованная, беспричинная защищенность. Пока я рисую – все правильно. Пока я рисую…
Существо на берегу шло волнами. Это было как тогда, на пирсе, но в полную силу и в полный масштаб. Вот оно скрутилось в исполинскую раковину, сквозь которую голубело небо. Медленно. Сияюще. Тягуче, как мед. В каждом изгибе дрожало солнце.
Потом оно замерло. Аглая подобралась.
Призрачное нечто на песке дрогнуло и стало приобретать совсем уж несуразную конфигурацию.
Параллелепипед. Он мелко подрагивал, как кусок студня, словно ему было трудно удерживать такую форму.
Аглая медленно, словно отгоняя неприятную мысль, помотала головой. Параллелепипед был абсурден. Никак не соотносился с предыдущими… фазами. Потом углы смазались, резкие грани, на которых горело закатное солнце, поплыли. Существо на грани суши и моря стало медленно вытягиваться в высоту, обретая очертания человеческой фигуры.
Аглая вскочила, уронив блокнот.
Существо тихо шагнуло вперед.
И позвало за собой море.
Вода с тихим шипением плеснула и стала отступать, отступать… Сейчас что, будет цунами?.. Но цунами не случилось. Просто очень злая волна накатила на песок, дохлестнула до аглаиных кроссовок… И то, морское, ушло с ней.
Аглая говорила, а Дельфин молча слушал. Лицо его все серьезнело и серьезнело, пока не окаменело совсем.
— Почему ты сразу не рассказала?
— Я сейчас рассказываю. Дима, та девушка… это же катин был купальник.
Дельфин невесело улыбнулся:
— Кстати, купальник я потом нашел.
— Где?
— В полосе прибоя.
Помолчали.
— Дима, оно живое. И антр… антропоморфное.
— Я не видел ничего антропоморфного, — резко сказал он. – Мне мерещились животные.
— Животные?
— Цианея. Гигантская. Это медуза такая. А вот потом… Сашка когда купалась… я не понял. Мне показалось, там мантия ската мелькнула. Но по движениям было похоже, что она играет с дельфином.
— Так скат или дельфин?
— Скаты не играют с людьми. А вообще – ни тех, ни других там быть не могло.
— А сама Сашка кого видела?
— «Лыбку». Надо Тени позвонить.
И «Dead boy’s poem» зазвучала в мансарде.
— Он любит купаться ночью, — сказала Аглая задумчиво, когда Димка сбросил звонок.
Она не так много знала о Тени. Но запоминала все, что он говорил о себе. Не специально.
— Так, – решительно сказал Дельфин, набрасывая куртку. – Сиди здесь. Я его поищу.
— Ты на берег? А вдруг оно там?
— Отлично, хоть посмотрю.
— А я с тобой?
— А ты сиди. Я быстро.
Когда Дима ушел, Аглая села и задумалась, с рассеянным упорством листая телефон Тени.
…смски: женских имен – много, повторяющихся – почти нет.
…что-то здесь есть осмысленное, в этих появлениях.
…а ты слушаешь, оказывается, Шевчука и Кадзиуру Юки, офигеть смесь.
…что-то очень важное я упускаю… что?
….выплывающее из просквоженной солнцем глубины русалочье лицо, молчаливая девочка в чужом купальнике.
…почему параллелепипед? Если оно умеет имитировать, а оно умеет, я же приняла его за Катю… что у нас есть параллелепипедного? Акваториалка. У всех остальных строений крыши двускатные. Та девушка тоже шла к акваториалке. А мы ее спугнули…
Аглая порывисто встала. Вышла на лестницу. Окинула взглядом засыпающие домики. Который из них маринин?..

Аглая хотела расспросить Марину, не поведала ли ей Сашка чего-нибудь интересного. Но постучаться и разбудить Марину не успела: окно с ситцевой занавеской было открыто, а Сашка – ну это же Сашка? пухлое дитя в белой маечке? – деловито перелезала через подоконник. Спрыгнула в траву. Лунатит она, что ли? Аглая решительно пошла наперехват.
— Сашка!
Девочка остановилась. Аглая присела перед ней на корточки. Ее лицо оказалось вровень с сашкиной мордашкой.
— Ты куда пошла?
Сашка нахмурилась. Она не знала Аглаю и не любила чужих.
— Саша, пойдем к маме?
Саша отступила на два шага и безапелляционно, как это умеют четырехлетки, сообщила, что идет на берег. Там лыбка. Она ищет дочку.
— Рыбка – это с которой ты играла в воде? – уточнила Аглая.
— Да. – Сашка подумала и добавила. – Она то лыбка, то девочка.

— Дим? Ты где?
— На берегу. Тут никого. Я возвращаюсь.
Голос его смешивался с шумом прибоя. В трубке шумело.
— Она пойдет в акваториалку, — сказала Аглая. — Помнишь, где мы ее видели? Ту девушку?
— Ты где?
— Дома, — соврала она. — Ты осторожней. Дима, слу…
Гудки. Аглая попробовала перезвонить. Сеть не ловила. На станции это дело обычное, надо просто сменить дислокацию…
Звенели невидимые цикады. Позади темнели домишки станции, справа силуэтами вырисовывались лаборатории. Небо искоса подсвечивалось фонарями. А там, где кончался их свет, начиналась ничья земля. Ничей океан.
Далеко-далеко шипело море, накатываясь на берег. Где-то зашелся отчаянным хриплым лаем пес. Уж не Лохмач ли, подумала Аглая. По спине пробежал внезапный холодок.
Свет уже почти нигде не горел. Но лай переходил в вой, да такой, что окна стали вспыхивать одно за другим. Послышались голоса. Кто-то выскочил на крыльцо.
И – все стихло. Снова стали слышны цикады.
А Лохмач ведь лаял на берегу, подумала Аглая.
Там, налево от пирса, длинная галечная полоса, потом поворот, отмеченный валунами, а за ним – песчаный пляж… Она свернула с дорожки и побежала напрямик по мокрой ночной траве.
Никто в эту ночь не рыбачил на пирсе. Ветрено, тепло, возможно, что и предциклонно – что-то странное разлито было в воздухе. Аглая резко притормозила. Подняла повыше телефон, пятно света заскользило по воде.
Море слегка изменило линию берега – или ей так показалось в темноте. Аглая успела увидеть, что пирс словно погрузился глубже, вода плещется вровень с бетоном. Ей показалось, что волна осторожно, робко трогает пирс с дальней стороны. Словно думает, как бы туда взобраться. Аглая от неожиданности отшатнулась – и утопила телефон. Он шваркнулся экраном о камни, булькнул. И наступила тьма.
В этой тьме тихо ворочалось море.
Аглая растерянно оглянулась. Позади – неблизко уже – вспыхнули окна акваториалки. Димка! Они разминулись в темноте?.. Свет погас, потом загорелся снова. Все это происходило беззвучно – тихое наступление изменившегося моря, светомузыка в окнах. Как во сне. Аглая с приливом внезапной паники подумала, что времени не осталось. Или на пляж, или обратно в акваториалку. Туда, где Тень. Или туда, где Димка.
Димка не знает про «рыбкину дочку». Она не успела ему сказать.
Она зажмурилась на секунду. Потом внутри возникла звенящая тишина: Аглая приняла решение.

В акваториалке было очень холодно. И пусто.
Дельфин нашарил выключатель. Загудели плафоны. Он скользнул взглядом по окнам, которые при свете казались космически черными. Все заперты изнутри.
А с улицы ведь заметно было движение за стеклянной дверью. Показалось? Тут негде прятаться. Не в холодильнике же… Он медленно пошел вдоль чугунных ванн. Остановился у последней.
Вода чуть дрожала. Намек на недавнюю рябь.
Дельфин едва не коснулся этой воды. Но все же он был не настолько похож на любопытного ученого из ужастика.
Голубовато-радужная пленка на поверхности. В белом свете не заметить ее… нет, легко было не заметить. Но он уже примерно знал, что искать.

— Тень!
Тишина. Наудачу, вопреки логике:
— Ди-им!
Ветер, волны.
Аглая двинулась вперед, спотыкаясь в темноте. Море радостно глодало ее кроссовки. Она напряженно ждала, когда откроется песчаная бухта, где она надеялась – и опасалась – увидеть либо Тень, либо…
Аглая буквально споткнулась о него.
Он лежал навзничь на песке.
И спал. Просто спал.
Лохмач сидел рядом. Охранял. Но не залаял на Аглаю, только заворчал настороженно. Аглае, впрочем, было не до Лохмача.
— Антон…
Мокрые волосы. Сердце – вот оно, толкается под ребрами… Он был голый. Словно заснул, искупавшись.
— Антон!
Аглая услышала в собственном голосе слезы. Тень заворочался. Вроде бы открыл глаза – и точно так же, наощупь, нашел ее. Схватил за плечи. Сел рывком.
— Ты откуда?..
Голос у него был хриплый.
— Оттуда. Антон… Ты здесь никого не видел?
— Видел, — спокойно сказал Тень. – Русалку.
Абсурд становился общим достоянием.
Они сидели на мокром песке, вцепившись друг в друга. Лохмач, ревнуя, влез между ними – тоже мокрый.
— Ты холодный. И тебя трясет.
— Я замерз – ох…еть…
— Что здесь было?
— Я сам не понял. Не спрашивай.
Рядом валялась смятая одежда. Тень медленно потянулся за джинсами. Аглая заметила, как он одевается – ворочаясь в темноте неловко, словно пьяный – и спросила:
— Ты идти можешь? Твоя русалка сейчас в акваториалке. И Дима там же.
Тень вынырнул из футболки. В темноте блеснули его глаза.
— Не понял.
— Потом. Пошли!
Они медленно, набирая в кроссовки песок, двинулись прочь от воды, от нагоняющего их в темноте прибоя. Аглая почти успокоилась. И вдруг Тень схватил ее за запястье. Волна, до того набегавшая и откатывавшаяся в ровном ритме, не остановилась. Пошла дальше. Захлестнула их по колено. Их сразу же сбило с ног, поволокло по песку. Лохмач успел отскочить – и оказался на твердой земле.
Тень слепо выбросил вперед руку. Успел ухватить Аглаю за свитер и дернул вверх, пытаясь встать сам. И так, вцепившись друг в друга, оглушенные, они ощутили, как движется что-то живое внутри взбесившейся волны – мимо них, обдавая их эхом своей скорости, своего отчаянного стремления – на берег. Потом поток захлестнул их, отрезая от твердой земли, взметнулся пенной спиралью. Аглая закричала.

В акваториалке медленно поднималась из воды, обретая форму, прозрачное существо. Оно словно бы еще не решило, каким ему быть. Оно текло. Струилось через край ванны.
Дельфин отступал к двери.
Существо, почти вытекшее на пол, поразмыслило и слегка очеловечилось. Наметилось лицо, похожее на аглаино. По стремительно вылепляющейся спине зазмеились сияющие пряди – волосы? бахрома? Дельфин подумал две вещи: «русалка» и «книдоциты». Трогать эти волосы он бы не рискнул.
Русалка поднялась и двинулась прямо на него. Она была белая до прозрачности. Жемчужная.
Она запрокинула голову и коснулась концами волос потолочного плафона над головой. Свет погас и загорелся снова, но во время краткой тьмы он увидел ее – полной точечного сияния, увидел точно такую же тихую вспышку в ближайшей к нему ванне. Актиния, вдруг вспомнил Димка. Там же актиния. Так вот куда… Он молча метнулся в сторону, пропуская русалку и одновременно сокращая расстояние между собой и выходом. Может ли она просочиться под дверью? Наверное, может. Но не успеет. Раньше он поднимет людей.
Русалка зачерпнула воду из ванны вместе с актинией. С прозрачных пальцев струйками побежало, закапало на кафель. Русалка подняла голову и посмотрела на Дельфина. Она стояла в неестественном свете люминесцентных ламп, мокрая, голая, очень похожая на человека. Актиния медленно погружалась в ее ладонь.
Димка в телепатию не верил. Да русалка ей и не обладала, наверное. Она просто смотрела неподвижными, как у статуи, глазами. Угрозы в них не было, но не было и жалости.
Он замер у двери, вцепившись в холодную металлическую ручку. Страха не было – он был готов увидеть то, что увидел. Но желание остановить ее на миг захлестнуло его так, как еще никогда не захлестывал никакой азарт – ни рыбацкий, ни научный. Остановить – а там хоть потоп… ведь потоп, наверное, будет?..
Губы ее шевельнулись без звука. Если бы русалка могла говорить, что она бы сказала? «Море»?
Напряжение схлынуло, оставляя слабость и предчувствие потери. Дима медленно отступил от двери.
Она прошла мимо, обдав его запахом тумана и крови. Или моря.

Далеко на берегу тугая спираль живой волны с плеском разошлась, освобождая тех двоих. Ушла в песок.
Тогда они рискнули открыть глаза – мокрые насквозь, с морской травой в волосах и живые.

Утром пришел циклон, затянув веерными облаками полнеба. Тень, Дельфин и Аглая сидели в мансарде и говорили, говорили, говорили. Дельфин строил предположения, ощущая, как «строго научные» аналогии уводят его в дурную многовариантность. Он изнывал от желания обсудить это с коллегами, хотя бы с Котом, и отчетливо понимал, что Котом он и ограничится. Тот хотя бы видел «медузу».
Аглая, которая первой устала от гипотез, подытожила:
— Саша была ближе всех к истине. Русалка вернулась за детенышем.
— Это в терминах Сашки – детеныш. А так… Оно ведь не теплокровное.
— А какое?
— Не знаю. Может, это вообще колония. По типу колонии полипов. У некоторых видов медуза – это стадия жизненного цикла. Может, здесь так же: молодые особи… полиморфные куски живой материи… они плавают, а основная колония – на неисследованной глубине.
— И они принимают образ человека.
— Мимикрия.
— А зачем ей нужно было вернуть актинию?
Дельфин пожал плечами.
— Это довод в пользу разума. Нельзя исключать возможность, что она донесла до Сашки информацию… каким-то образом. Жаль, Сашка маленькая. Ничего я у нее не добился толком.
— А если это не детеныш, а ее часть? – Тень валялся поперек кровати, положив голову на скрещенные руки. На плече у него, пересекая татуировку, розовели прерывистые полосы – словно ожоги от медузьих щупалец. – Вдруг она просто хотела собрать себя в кучку?
— Распределенный интеллект?
Аглая со смесью умиления и отчаяния подумала, что именно так, с этими интонациями Димка будет говорить на своей защите. Отчаяние прошло тенью и растворилось. За окном пел дождь.

Воздух после вчерашнего был полон острого запаха водорослей. Аглая меланхолично следила за маленьким крабом, который бочком двигался по камням. Искал укрытие.
— Она была на тебя похожа, — вдруг сказал Тень. Он сидел рядом и смотрел на горизонт.
— Кто? – уточнила Аглая. Хотя уточнений не требовалось.
— Волшебная рыбка кальмарка, — с чувством ответил Тень, и Аглая засмеялась. – Слушай, при тебе курить можно?
— Можно.
— Раньше ты не разрешала.
— Раньше Дельфин не разрешал. Его тут нет.
— Займусь-ка я дайвингом, — без перехода сказал Тень, щелкая зажигалкой.
— Что?..
— Займусь, говорю, дайвингом.
После короткой паузы Аглая спросила ленивым голосом:
— А чем займусь я? Есть предложения?
Сердце у нее колотилось сильнее, чем при встрече с «кальмаркой».
Тень в упор посмотрел на нее. Карие его глаза были прозрачны от солнца. Ответил он не сразу.
— А ты в Питер уедешь. Я давно понял. Раньше, чем он.
Головокружительное «если?..» вспыхнуло и погасло.
— С Димой?
— Дима останется и защитится по морским тараканам. И будет всю жизнь убеждать себя, что русалок не бывает. Глядишь, доктором наук станет.
Несколько минут они сидели молча. Потом Аглая снова подала голос:
— А что ты подумал, когда ее увидел?
— Я… вообще не мог думать. А ты?
— А я подумала, что хочу рисовать ее. И что здесь нужна именно анимация.
— Все правильно. Ты рисуешь. Дельфин изучает.
— А ты?
— А я ищу приключений на свою… голову.
Аглая засмеялась, с тоской и облегчением. Потом вскочила и легко побежала по белой полосе прибоя, не в силах дальше молчать рядом с ним, почти уверенная, что он нагонит ее у дальних скал, почти уверенная, что не обернется. Детской считалочкой, останавливающей слезы, вертелось в уме: у Димки – диссер, у Тени – дайвинг, у меня – Питер, у океана – тайна.
Ничья тайна, ушедшая в море.

Реклама

Коментировать

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s