Город

Тени на оранжевой дороге становились длиннее и длиннее, и шагать по ней ему, такому длинноногому и все вытягивающемуся на ходу, было легко необычайно. Огромное невесомое солнце висело над морем, и казалось, будто яблоки плыли от горизонта к берегу, покачиваясь и выныривая из волн то алым, то золотым боком.
Дорога круто свернула в лес. Он оглянулся: солнца уже не было, и только алый солнечный отпечаток медленно таял над водой.
Он свернул вслед за дорогой, и два последний красных луча сомкнулись за его спиной, как копья стражников.

Голова его лежала на деревянной стенке низенького старого колодца, и прямо в глаза мигала желтая и лукавая, как кошачий глаз, звезда. От колодца тянуло сыростью. Что-то там, в глубине, мерно плескалось. Не хотелось двигаться, не хотелось шевелиться, как будто все его тело завалили горкой прозрачных стеклянных кубиков. Стеклянное оцепенение.
Все-таки он поднялся, отряхнулся и склонился над срубом. Ничего интересного он там не увидел. В шевелящейся воде струился голубой свечкой месяц. Было так тихо, что в ушах у него пронзительно звенело. Как комар.
Наверное, поэтому он не слышал шагов. Просто обернулся и вздрогнул, увидев в нескольких шагах от себя призрачно сияющую фигуру. От неожиданности он никак не мог понять, что же это такое: человек, дерево или вообще черти что. В голове успела мелькнуть мысль, что мозг разучился расшифровывать визуальные сигналы. Сразу после этой нелепой мысли он понял, что это такое и почему оно так сверкает.
Просто это был мокрый с ног до головы человек. Более того, он с ног до головы был облеплен тиной и травой.
Ему стало как-то неуютно стоять напротив этого чуда, и он отошел в сторону. Шумно отряхнувшись, мокрый сел на траву. Вроде бы он приветливо улыбался.
— Водяной, — представился этот чудак, снимая с зеленой щеки травинку и брезгливо стряхивая с кончиков усов капли воды.
Он отшатнулся от холодных брызг.
— Пожалуйста, не волнуйтесь, — предложил Водяной.
Он и не волновался. Он был разумным мальчиком и знал, что в странных ситуациях волноваться ни к чему. Все равно не поможет. Он внимательно огляделся и неожиданно догадался:
— Вы из колодца?
— Да, — важно ответил Водяной.
— А что вы там делаете?
— Тоскую.
Что тут сказать, он не знал и спросил, косясь на колодец:
— У вас и русалки водятся?
— Нет, — твердо сказал Водяной. – Этого нет. Гадость хвостатая.
У него насчет русалок было несколько иное мнение, но он благоразумно промолчал.
— А вообще скучно, скучно, — пожаловался Водяной.
Уж не хочет ли он предложить поселиться мне где-нибудь по соседству, для компании, где-нибудь в болотце, подумалось ему. И он опять решил благоразумно промолчать.
— Семнадцать лет сижу в этом колодце, — сказал Водяной.
— Зачем?
— Вот вы, люди, такие: сразу зачем да почему. А низачем. Она умерла семнадцать лет назад. А я не могу ее забыть. Зачем, спросишь ты, почему? Не знаю. Ты ведь не знаешь, зачем пришел в этот Город.
— Какой Город?
Водяной смотрел на него не мигая. Где-то в глубине колодца что-то хрустально позванивало. Месяц спрятался. Вокруг стоял лес, таинственный и тихий.
— Вы спросили, почему я пришел в этот Город. Но ведь мы находимся в лесу.
— Да, в лесу, — буркнул Водяной.
— А Город-то где?
— Город там, — Водяной махнул рукой куда-то за правое плечо.
— Объясните, пожалуйста, как этот Город найти, — не унимался он.
— Да найдешь. Его нельзя обойти, — непонятно сказал Водяной.
— А далеко до него? – попробовал он зайти с другой стороны.
— А это кому как, — пожал плечами Водяной.
Видимо, семнадцать лет сидения в колодце не проходят даром, решил он. Ничего не добиться от вредного старичка.
— Я ведь не виноват, что ваша русалка умерла…
— Какая еще русалка? – взвился Водяной. – Что ты глупости болтаешь?
— Так откуда мне знать, кто вы такие, — оправдывался он. – Вот вы Водяной…
— Я был человеком, и она тоже. У нас и дочь есть. В Городе живет.
— Ну если вы человек, так чего в колодце мокнуть? Давайте вместе в этот Город пойдем, найдем вашу дочку.
— Нет, я к ней не хожу. Зачем я ей.
— Ну, как зачем? Она же вам дочь, как…
Водяной с неожиданной ловкостью перемахнул невысокий сруб колодца и исчез в его глубине с шумным плеском.
— Вы там ревматизм заработаете, — с досадой сказал он, вытирая забрызганное лицо.

По некоторым признакам, в Городе водились чудеса. Хотя в нем не сохранилось ни одной волшебной палочки, не говоря уже о сапогах-скороходах, шапках-невидимках и прочих чудесах через черточку, кое-что все-таки случалось.
Чудеса были незаметны и необходимы Городу, и никому еще не удавалось выманить их с кривых улочек и каменных мостовых Города.
Жители Города были тактичными людьми, и можно было не опасаться, что проснешься, к примеру, утром в стеклянном доме только потому, что кому-то захотелось любоваться рассветом, не выходя на улицу. Тем более что чудеса совершались по своим собственным законам. Если по Городу шел печальный человек, то далеко не каждый мог помочь ему своим чудом. Но это уже совсем особый разговор.
Зато каждую ночь, даже безлунную, над Городом всходила луна: из луковицы, или из серебряной монетки, или из осколка зеркальца, которое утром выронила из кармана девчонка.
Последний снег Города шел цветным. Цветным и таким же чистым, как белый снег. Для того, чтобы лужи от него были зелеными, розовыми, желтыми, лиловыми, а не грязно-бурыми. Дети лепили из него разноцветных снежных баб, а художники рисовали снежками на стенах домов картины, которые смывались первым дождем.
Много неприметных, неясных чудес происходило в Городе, но самым старинным было такое чудо: в сумерки на Город опускалась тишина, опутывая его паутиной задумчивости, и тогда раздавался звон – в Городе звенели крыши. Будто лопались стеклянные елочные шары, стукаясь тонкими боками, или шуршали серебряные обертки конфет, или шел над Городом стеклянный дождь.

Над Городом повисли прозрачные сумерки, словно сиреневый капроновый шарф, унесенный ветром и неожиданно застывший.
На окраине он удивленно остановился: в Городе что-то звенело. Со всех сторон раздавался осторожно-вопросительный звон. Словно стеклянный врач выстукивал стеклянного больного: «Может быть, все-таки здоровы?» — «Может быть…».
Город был неяркий, и в этот час странно пустынный и тихий. Он казался бы бледным и сердитым, если идти по нему, не поднимая глаз. Но стоило оторваться взглядом от мостовой, и Город становился совсем иным. Крыши домов были совершенно разных неопределенных цветов, и выглядели так, словно их только что вымазали цветными мелками. На крышах трепетали флюгеры. Накопив за день солнца, они роняли в переулки веселые солнечные кляксы.
В сиреневой мути над головой разгорался, покачиваясь, только что зажженный фонарь. Он прислушался: где-то за углом раздавались шаги фонарщика. Он обогнул дом и вышел на соседнюю улицу. Но и эта улица была пустынна. Горел ряд фонарей, из последнего выпорхнула стайка прозрачных искр.
Он побежал, и каждый его шаг повисал звонким столбиком между домов. Дома, казалось, склонялись друг к другу, улицы изгибались и сворачивались клубочком, и как он ни старался, фонарщик был или впереди, или где-то сбоку, в тишайшем переулочке. Он бежал долго и остановился, задыхаясь. Ему уже трудно было понять, стучит это его сердце в висках, или раздаются шаги неуловимого фонарщика. Чтобы нарушить странную тишину улицы, он вполголоса произнес:
— Что за маскарад?
Хотя ничего похожего на маскарад вокруг не наблюдалось.
Ему неожиданно ответил негромкий лукавый смех. Он поднял голову.
— Фонарщика искал, чудак, — донеслось до него из приоткрытого окна наискосок.
Что-то упало рядом с ним, и окно бесшумно захлопнулось.
— Я думал, что из сказок вырос уже, — задумчиво сказал он, поднимая с мостовой цветок.
Какой-то старинный это был цветок. Такие цветы он видел в саду у своей первой учительницы. Дицентра, разбитое сердце, всплыло в памяти название. И впрямь похожи на маленькие разбитые сердечки эти розовые лепестки. Не слишком печально для сказки? Но он был уверен в своем сердце, так уверен, что у него даже не мелькнуло мысли повернуть назад.

Ох, какой милой она ему показалась. Какие белые, чуть ли не розоватые волосы с холодком (кажется, так и скрипнут в пальцах, как снежок). Какая улыбка у нее была – мгновенная и настороженная: будто лук натянулся и вздрогнул. Запела стрела… А под плотно сомкнутыми ресницами – голубые тени. И пальцы чуткие, стремительные, скользящие – пальцы слепой.
Характер ужасно независимый. Если это недостаток, то оттого, что у нее нет зрения. Не видит ни себя, ни других. Вообще же она идеальна. Доказательства? Пожалуйста: она семнадцать лет жила в Городе, находилась под его опекой. Чего же еще?
Пол в ее комнате было в розово-зелено-голубую клетку. А окна тоже цветные.

Над Городом шел сильный дождь, такой стремительный и громкий, что казалось, будто в этом синем наваждении разыгрывается какое-то сражение. Невидимые мечи, палицы, копья дробили воздух и лужи на мельчайшие осколки, громко шумели деревья.
Весь Город стал синим. Он давно заметил, что Город любит синий цвет и пользуется каждым удобным случаем, чтобы посинеть.
Она неподвижно стояла у окна, положив пальцы на стекло, о которое крошились капельки дождя. И он тоже стоял у окна, молчал и томился бездействием. Ему хотелось говорить ей странные вещи.
— А какой с виду дождь? – спросила она. – Вода кусочками?
— Вода капельками.
— Что за капельки?
— Как слезы.
— Какие слезы?
— Которыми плачут.
— Плачут? Как это? Зачем?
— Когда грустно, тогда плачут.
— Ну, а как это – грустно?
— Неужели не знаешь? Тебе никогда не бывало грустно?
— Никогда.
— А жалко кого-нибудь бывало?
— Кого?..
Она отошла от окна, и он тотчас положил ладонь на то место, где лежала ее рука. Стекло было теплым. Постоянно его мучила жалость; что-то надо было делать с ее глазами, и он решил идти к Водяному. Посоветоваться. Как-никак, а это ее отец.
Но Водяной пришел сам. Он остановился на пороге ее комнаты, тяжело дыша. С черного плаща Водяного стекали струи дождя.
— Вы босиком? – спросил он, оглядев Водяного, и с тревогой обернулся на нее.
Но она спала, неловко подложив под щеку локоть, облокотившись о стол. Ему тоже ужасно захотелось спать.
— Мне с вами надо побеседовать, — сказал он сонно и присел на краешек стула. – Вы не уходите, пожалуйста… Вы ведь знаете, как ей помочь?
Его охватило странное оцепенение, как в лесу, у колодца. На секунду почудился запах хвои, словно он спал в лесу, и ему снился сон, в котором была она, ее комната, Водяной, цветок в кармане его куртки.
— Вы ведь знаете, как ей помочь? – повторил он. – Вы из этого Города, тут все умеют делать чудеса, тут со всеми такое случается. Вот вы живете в колодце, это тоже чудо, просто дурацкое, вы уж простите, конечно. А вот вы пришли, как только я о вас подумали, это, может быть, тоже чудо? Я никак не разберусь с местными чудесами.
Он вгляделся в фосфоресцирующего в сумраке Водяного, с трудом продираясь сквозь сонный морок, и ясно увидел, как мимо лица Водяного проплыла рыба. Он вздрогнул и огляделся.
Вокруг был лес. На месте стола виднелся сруб колодца, а вокруг плавали рыбы. Что за бред, с усилием произнес он заплетающимся языком. Водяной хихикнул.
— Да не валяйте вы дурака!
Водяной, вдруг очутившийся позади него, легонько хлопнул его по спине. Он хотел возмутиться, но во рту что-то тяжело перекатывалось, мешая говорить.
— Да выплюнь ты камешки, — сказал Водяной, снова хлопнув его по спине.
Он и впрямь выплюнул гладкие речные камушки и с недоумением объяснений.
— Ну вот и славно, — довольно сказал Водяной. – Вот и нечего тебе по лесу-то шастать. Не зная броду, не суйся в воду.
— Что-то я вас не пойму, — забормотал он, стараясь то ли вспомнить что-то важное, то ли проснуться.
— А чего тут понимать?
— Вспомнил! – воскликнул он. – Я хотел узнать, как найти Город. Вы мне расскажите, пожалуйста, где этот Город и куда идти.
— А зачем тебе туда? – хитро щуря круглые глаза, спросил Водяной.
— Так ведь я хочу помочь вашей дочери, я хочу, чтобы она прозрела…
— Ну так и научи ее видеть, — неожиданно громко воскликнул Водяной. – Раз уж ты уже в Городе.
Полу пробежал отрезвляющий сквознячок, и он открыл глаза. Дверь тихо качалась. Вскочив со стула, он бросился к двери, бегом спустился с лестницы.
Водяной исчез. Только на верхней, сухой ступеньке, куда не попадал дождь, сохли отпечатки босых ступней.

Сверкая в лужах вчерашнего дождя, зажигая флюгеры домов так, что они разбрызгивали во все стороны солнечных зайчиков, заглядывая в окна исключительно для того, чтобы полюбоваться на свое великолепное отражение, в Город пришло удивительно нарядное и свежее утро.
Они проспали всю ночь, сидя на стульях друг против друга, положив головы на грубую скатерть. Она все еще спала, а он смотрел, как к ней подползал солнечный квадрат окна. Вот в ужасе затрепетали ресницы, и осторожные щелки глаз сверкнули голубой влагой. Он взволнованно вскочил и чуть не упал, подвернув затекшую ногу, но уже не было испуганных щелок, а два синих полукруга восторженно смотрели на него.
Взмах рук, вихрь, стук двери, и пусто-пусто стало в комнате.
Он растерянно постоял у стола и подошел к окну.
Утро совсем сошло с ума. Сколько появилось красок вокруг – они перебивали друг друга, по улицам скользили их нежные блики. Ее белое платье, мелькнувшее в конце улицы, тоже стало цветным и пятнистым. О, маленькая хамелеонка…

И на следующий день было чудесное утро, и всю следующую неделю была прекрасная погода. Было так красиво, радостно и удивительно вокруг, что она с искренним удивлением спросила:
— Как, ты куда-то собираешься? Никуда я отсюда не пойду, тут так красиво. А у тебя и тут есть дело, ты сам говорил.
Было, конечно, временное дело. Оно смущало его легкостью и несерьезностью. Он чистил флюгеры. Конечно, флюгеры были забавные, на крышах было ослепительно светло и празднично, но это было не его дело. Нужно было идти дальше. Но без нее он не мог уйти.
Вечером он разыскивал ее где-нибудь и вел домой. Синяя прохладная ночь рекой текла по улицам, светлые дома белели как паруса, напоминая ему о море. Когда он доходили до ее двери на последнем этаже, и она сонно улыбалась ему в проем закрывающейся двери, ему казалось, что он смотрит на нее в перевернутый бинокль: такой далекой она становилась.

На крышах было великолепно. Ступенчатое разноцветное царство плыло в синем небе, флюгеры болтались в разные стороны, и воздух был напичкан солнечными жестяными молниями. Тут носилось много надоедливых глазастых стрекоз с прозрачными крыльями. Солнце было горячее и привычное, облака, белые и близкие, плыли растрепанными комьями, будто сверху их гребли лопатой.
Он здорово загорел. С каждым днем все чаще он опускал глаза вниз, на Город под крышами, высматривая знакомое платье и белые разлетающиеся волосы. Но она не появлялась. Зато появился маленький черный человечек. Он болтал всякую ерунду. От его дурацкой болтовни слабели колени и темнело в глазах, так, что он однажды чуть не свалился с крыши. После этого он понял, насколько вредно постоянное присутствие черного человечка, и старался его выжить, но не тут-то было. Напротив, человечек приходил все чаще, и под действием речей этого могучего малютки он становился угрюмым.
— Послушай, что тебе надо? – орал он на человечка. – Вокруг прекрасно! Солнце! Город веселится. Я тоже хочу веселиться, отстань от меня.
— И она веселится, — ни к чему говорил черный человечек.
— И прекрасно, — тут же отвечал он. – И очень хорошо, что ей весело. Она счастлива теперь, она видит.
— Видит всех, кроме тебя. Обрати внимание, ты для нее что-то вроде пажа. Провожаешь с прогулок, несешь шлейф своей королевы…
— При чем тут?.. Она беспечна и жизнерадостна, потому что у нее в душе абсолютная ясность.
— А может, абсолютная пустота?
— Ну, допустим, если ты настаиваешь. Она пуста и глупа. Договорились. Так стоит ли из-за нее так мучить меня?
— Но она такая необыкновенно милая. Разве ее улыбка может быть улыбкой глупости? Нет, она не глупа, нет. Она недобрая, вот что, — говорил коварный черный человечек.
— Ну что же в ней недоброго? Она просто мало видела в жизни, не научилась жалеть… Да и кого ей жалеть? Праздник вокруг. Не меня же, в самом-то деле! Я здоров и весел. И вообще, она пока занята своими глазами.
— А ты чем занят?
Даже луна из сыра, политого томатным соком, казалась непомерно горькой после таких бесед. Жена человек, умеющего делать луну, выбирала для очередного светила луковицу, от которой поменьше щипало глаза, когда замечала проходящего мимо хмурого парня с щетками в руках.

— Что же ты не приходишь со своей девочкой в Цирк? – спросил Фокусник, встретившийся ему в переулке.
Он промолчал, ощутив внезапную неловкость.
— А покататься на моих качелях она не хочет?
Он пожал плечами.
— Странно, — строго сказал Фокусник, глядя на него зеленющими глазами.
Он кивнул Фокуснику и быстро пошел вперед, но тот догнал его.
— Постой. Оставим качели девчонкам. А ты – не хочешь ли полетать?
— На чем?
— Ни на чем, сам по себе.
Он внимательно посмотрел в веселую зелень фокусниковых глаз, таких зеленых, что сам цвет их был фокусом.
— Да, хочу, конечно, если вы не шутите.
— И набрав высоту, тихо крылья сложил… – неожиданно пропел черный человечек за его спиной.
Фокусник, словно услышав эти слова, поспешно сказал:
— Впрочем, как-нибудь в другой раз.
— Нет, почему же, зачем откладывать? Если вы из-за этого, — он неопределенно кивнул через плечо, — то не обращайте внимания, пожалуйста.
Фокусник сделал удивленное лицо, посмотрел как-то сквозь него и виновато сказал:
— Все-таки в другой раз. Сейчас, дружище, не получится. Не огорчайся, в другой раз.
После этого случая долго не проходило чувство неловкости. Он с холодком ощущал в душе какую-то унылую пропасть.

Она прошла мимо. Легко прошла и не заметила его. Это было уже слишком. Он медленно шел вслед за ней и думал, что скоро придет осень, хотя до осени было еще далеко. Впереди маячило ее светлое платье. Когда она проходила квадраты света от зажженных окон, волосы ее холодно вспыхивали. Возле своего дома она замедлила шаг и села на ступеньки каменного крыльца. Она казалась совсем маленькой среди темных, тесно стоящих домов. Из окон двух соседних зданий падали два светлых луча, скрещиваясь на ней. Все это было похоже на театральную сцену. Она медленно подняла руки и тихо запела. Он стоял в тени и напрасно вслушивался в слова песни: он ничего не мог разобрать, было даже похоже, что она поет на неизвестном, чужом языке. Потом она уронила руки и замолчала, и он вышел из тени.
— Что это ты пела? – спросил он.
— Я? Разве? Ничего я не пела.
Ох как он устал. Ему захотелось сказать что-нибудь злое и обидное и увидеть ее изменившееся лицо. Но вместо этого он сказал:
— Устала? Хочешь, я занесу тебя по лестнице на руках.
— Хочу, — согласилась она.
Он нес ее по лунной, призрачно освещенной лестнице с крутыми ступеньками и ругал себя как только мог. Черный человечек плелся где-то сзади и скорбно вздыхал. Она рассеянно водила глазами по проплывающим мимо стенами и улыбалась.
Когда он вошел в комнату и поставил ее на ноги, черный человечек явственно произнес:
— Докатился.
Она потянулась и рассмеялась:
— О чем ты?
— Спокойной ночи, — нервно сказал он, взбешенный поведением черного человечка.
В дверях он столкнулся с Водяным.
Водяной держал в руках пузатую стеклянную банку, где в лунной воде плавали рыбы, шевелящие длинными алыми хвостами. Водяной был сух, и чист, и странно одет.
— Вот, наловил рыб. Красивые, — неуверенно сказал Водяной и поставил банку на пол. Они помолчали.
— На базар можно, если не нравятся, — сказал Водяной.
— Да нет, очень красивые. Да? – Он повернулся к ней.
— А вы кто? – спросила она, во все глаза глядя на Водяного.
— А я… Вот, его приятель, — кивнул растерянный Водяной на него.
— Мне ваше лицо знакомо, — медленно сказала она. – Я вас где-то видела когда-то.
Она встрепенулась, посмотрела на банку с рыбами и звонко добавила:
— Если это мне, то не нужно. Зачем это? Их надо чем-то кормить…
— Перестань, — перебил он ее.
— Я не хочу этих рыб, мне некогда о них думать. Им еще и воду надо менять, наверное…
Ее голос звенел и звенел, даже когда они спускались по лестнице. На улице он спросил Водяного:
— Ну, вы куда? Опять в колодец?
— Да нет, — сказал Водяной, прижимая к себе банку. – Я теперь тут поблизости живу…
Он помолчал и добавил решительно:
— Не тех я рыб наловил. Надо было полосатых, маленьких. Ты как думаешь?
— Возможно, — рассеянно согласился он.

Она стояла, изогнувшись как горнист, очень красиво, а во рту ее была зажата мокрая бумажная трубочка, от которой медленно отрывались мыльные пузыри, переливающиеся в голубом воздухе.
— Послушай, — говорил он, глядя на нее. – Послушай же…
Мыльный пузырь, оторвавшись от трубки, сделал неожиданный рывок в его сторону и лопнул у него на носу. Она рассмеялась, зажав трубку в зубах. Он тоже рассмеялся и сказал:
— Я люблю тебя, очень.
Он ждал чего угодно, может быть, землетрясения. Но было тихо. Только в глазах у нее дрожало что-то живое и непонятное. Она смотрела не на него – на мыльное великолепие. Оказывается, в ее глазах прыгал смех. Весело так прыгал, как девочка через скакалочку.
Смех вырвался, наконец, наружу, и он слушал его с недоумением, пока не посмотрел туда, куда смотрела она. На пузыре, словно маска, натянутая на мяч, растянутая и перекошенная, улыбалось его отраженное лицо. Длинные толстые губы что-то квакали, расползаясь до ушей.
Землетрясение.
Он повернулся и пошел по качающейся земле.

Он шел и шел по дороге, а за ним полз туман. И где-то в тумане, стараясь не отстать, плелся черный человечек.
Несомненно, это был чудесный и добрый город, он не хотел его отпускать. Улицы хитрили, сворачивая в сторону от Больших Ворот.
— Подумать только, как любят здесь все звать большим. Большая Башня, Большая Карусель! Это в таком-то малюсеньком городе. Странные люди, — бормотал черный человечек. – Большой Фонтан! Да какой он большой… так себе фонтанчик. И если любовь – так уж обязательно огромная. Ого-го! Может, обменять на меньшую, пока не поздно?
— Что обменять? – раздраженно спросил он.
— Твою любовь, — деловито сказал человечек.
— Иди ты к черту!
— Я-то уйду. Уйду… – протянул черный человечек.
— Ну так в чем же дело? – слегка даже обрадовался он.
— Буду приходить все реже и реже и, наконец, совсем исчезну.
— И прекрасно, мой друг.
— Но тогда останется одна пустота. Ведь твоя любовь была огромной? Значит, и пустота будет огромной. И не с кем будет ею поделиться. Ведь меня не будет, никого не будет.
— Обойдусь, — сказал он и оглянулся.
Он оглянулся на Город, и сердце его заледенело. Город рушился. Медленно и мягко, разламываясь на куски, будто сыр, башни и осколки крыш падали и тонули в тумане.
Он бросился обратно, и бежал, как никогда раньше не мог, а теперь смог вдруг. Лишь в нескольких шагах от Больших Ворот он понял, что они неподвижны. И Большая Башня была цела и мирно возвышалась над крышами. И флюгеры спокойно покачивались в тумане, будто чайные ложечки мешали чай с молоком.
Он немного постоял, прислонившись к воротам, тяжело дыша, ощущая лопатками сквозь рубашку их прохладную, надежную устойчивость, и пошел прочь.

Вот и ручей, скоро покажется колодец. Только там уже нет Водяного.
Щеки горели. Он сжал зубы и кинулся на землю, лицом вниз. Под ладонями брызнул ручей.
Он лежал щекой на гладких мелких камушках. Он хотел представить себе ее лицо, но оно неудержимо сжималось в бесконечно маленькую точку, а вместо точки вдруг возникала Большая Башня, неудержимо вытягивающаяся вверх, словно столбик ртути в градуснике, опущенном в кипяток.
Потом что-то изменилось. Он вдруг спохватился, что лежит в воде, вниз лицом, и не дышит уже Бог знает сколько времени. Или дышит, но не воздухом. Он резко перевернулся и увидел сквозь воду зеленоватые звезды с шевелящимися хвостами. Он взмахнул руками, поднимая брызги, и сел.
Ободранные локти и ладони саднило, что-то тупо кололо в затылке. Но дышал он нормально, по-человечески.
Ну и ну, подумал он, наклоняя голову, чтобы из ушей вылилась вода. Ну и ну. Чуть сам в Водяного не превратился…

Краски меркли. Бледнели дома, будто румянец сползал с розовых кирпичей, синие окна серели и растворялись в воздухе. За окном огни расплывались и становились похожими на золотые одуванчики.
Она выбежала на улицу и стояла, недоуменно озираясь по сторонам. Кончики пальцев ее протянутой вперед руки тоже начинали растворяться в этом белом наваждении.
— Что же это такое? – спросила она проходящую мимо женщину с корзинкой.
— Туман, — ответила женщина.
— Как, это туман? Всего лишь туман? И только?
В ее голосе было столько удивления и тревоги, что женщина с корзинкой еще раз оглянулась, чтобы посмотреть на странную девочку, никогда не видавшую тумана.
Но девчонка уже исчезла.

Это был совершенно ослепительный человек. Его оранжевые волосы ясно светились на солнышке, пробивающемся сквозь деревья, уши просвечивали веселой розовой кровью, в желтых глазах отражались косые солнечные лучи. И вообще, его загорелое как орех лицо было удивительно веселым, хотя он и не улыбался. А может, это у него была такая невидимая улыбка.
— И все-таки, что это такое – Город? Вы не можете ли объяснить?
— Я думаю, каждый может объяснить. По-своему. В разное время своей жизни люди попадают туда. Что приводит нас в Город? Любовь, музыка, книги, море? Юность? Талант? Неудержимое стремление к счастью, которое трудно объяснить? Быть может, дорога? А может быть, просто сон?
— Нет, — покачал он головой. – Это не сон. Хоть и прошло все как во сне. Ничего на память, ничего я не смог взять с собой. Только пустоту, которой теперь хоть отбавляй во мне.
— Ошибаешься. Так как раз и не бывает. Ты говорил, что тебе тяжело. Пустота ведь не бывает тяжелой, верно? Чем тяжелее тебе, тем больше ты взял с собой.
— Что ж, пожалуй… А вы? Вы когда-нибудь были в Городе?
— Да уж был. Я знаю там каждый дом, каждую улицу и каждое чудо. Кроме тех, конечно, что появились после меня. Я и сам умел делать чудеса, кажется.
— Вы! Какие же?
Солнечный человек подмигнул желтым глазом, и вдруг его лицо покрылось веснушками. Веснушки переливались, перебегали с места на место и тоже каким-то непонятным образом подмигивали.
Он улыбнулся, потому что это было смешно и ни на что не похоже. Веснушки посветили и пропали. Солнечный человек покусал травинку и сказал:
— Одно время я занимался овеществлением чувств и желаний…

Одно время я занимался овеществлением чувств и желаний. Мне казалось это весьма забавным и увлекательным. Так и в самом деле было, пока я не встретил Их. Они были такие славные ребята, молодые и красивые. И влюбленные друг в друга, по всему было видно. Девчушка попросила меня показать им их любовь. Ну хоть на секундочку, сказала она. Я заколебался, потому что никогда прежде не овеществлял любовь и не представлял, что у меня из этого может получиться. Но она смотрела на меня такими милыми коричневыми глазами, и ее темные волосы так приятно шевелились от ветерка, что их неслышимый никому, кроме меня, шелест, я невольно обратил в шелест осенней листвы. Она изумленно завертела головой, ловя в ладони лимонно-желтые листики.
— Как странно! Неужели наша любовь – осень? Я думала, у нас еще весна.
А парень во все глаза смотрел на нее.
— Нет, — сказал я. – Это не то.
От запаха этих листьев мне стало светло и грустно, как в осеннем лесу. Парня по носу щелкнул желудь. Он недовольно поморщился и сказал ей:
— Идем отсюда.
Но в руках у них уже появились шары. Это были воздушные шары, легкие и прозрачные, еще не отягощенные обидами и непониманием. В глубине их мерцали какие-то удивительные вещи. Я подумал, что так сине-зелено и загадочно бывает только на дне южных морей, откуда достают жемчужины. Тем временем как ее шар увеличивался и тянул ее руку, обвитую ниткой, вверх, его шар безразлично застыл небольшим мячиком в неподвижном небе. Скучный такой шарик получился. Она с восхищением смотрела на свой шар, который становился все легче, красивее и беспокойнее, чувствуя, как он поднимает ее вверх. А потом радостно крикнула:
— Сейчас мы полетим!
И глянула на него. Его шар даже не натянул нитку. Ее рот искривила какая-то растерянная и ободряющая улыбка.
— Что же ты? – спросила она мягко, с надеждой.
Ее рука беззащитно натянулась, легкое тело оторвалось от земли, светлая юбка мягко надулась. А он стоял на земле и его шар тускнел, наверное, от злости на меня. А откуда я мог знать, что так получится? Я думал, они пронесутся над Городом на своих великолепных шарах, чтобы никогда уже этого не забыть. И в то же время я облегченно вздохнул, когда она сверху жалобно сказала: «Опустите меня!» — и сразу очутилась на земле.
Она нервно раскрутила с руки нитку, и шар медленно уплыл в небо. Проводив его взглядом, она обернулась к своему другу и посмотрела на него дружелюбно и вопросительно. Ей все еще казалось, что случилось недоразумение. Но он-то все понимал.
— Дать бы тебе в морду, — сказал он. – Какое тебе до нас дело…
До него мне действительно не было дела, но когда я подумал, что сейчас они оба уйдут, сердясь на меня, и я ее больше не увижу, я испугался. А он сплюнул и быстро пошел прочь, и она тут же рванулась за ним, но наткнулась на его шар, лежащий на земле. Она мгновение поколебалась, глядя на шар, и даже собиралась пнуть его ногой, но раздумала и повернулась ко мне.
— Как вы смеете так оскорблять человека? – накинулась она на меня. – Кто вам позволил? Я-то думала: ах, чудеса, ах, талант, а это просто какое-то издевательство над чувствами человека, насмешка. Здорово же вы придумали – ходите и смеетесь над всеми…
Она все-таки бросилась его догонять. Я легонько пнул шар, и он громко хлопнул ей вслед. Она оглянулась, и из глаз ее брызнули сердитые слезы.
— Прекратите ваши насмешки, они никому не интересны, — бросила она мне и убежала, тряхнув волосами.
А я подобрал желтый листик и решил больше никогда не заниматься чудесами, раз они сделали несчастной такую замечательную девушку. Я был тогда очень молодым, и, быть может, мое решение испарилось бы через неделю, но я снова встретил ее. Она была весьма огорчена недавним происшествием, успела рассориться со своим тусклым другом, еще больше разобиделась на меня, и мне пришлось долго убеждать ее в том, что я вовсе не думал над ней шутить. В конце концов она сменила гнев на милость, но взяла с меня слово никогда больше никакими такими «овеществлениями» не заниматься.

— Ну и что же, вы никогда больше этим не занимались?
— Пожалуй, был один случай. Но я не могу ручаться, что я причастен к этому делу…
Моя жена – врач детской больницы. Однажды в ее отделение поступила девочка лет двенадцати, обгоревшая при пожаре. Ожоги зажили быстро, девочка поправилась, но вот обгоревшие волосы отрастать не хотели.
Жена загрустила.
— А вот если бы тогда ты не взяла с меня дурацкого обещания, я, возможно, помог бы ей, — сказал я жене.
— Помог? – Она фыркнула. – Чем бы ты ей помог, интересно знать? И при чем здесь обещание… не умел ты ничего, кроме разных глупостей.
— Еще как умел, — сказал я. – Кто разоблачил твоего дружка?
— О… разоблачил… Ты просто влюбился в меня с первого взгляда и решил нас поссорить. Поиздевался над мальчишкой. Элементарный гипноз. Что, не так?
— Какое-то безобразие, — проворчал я. – В этом доме меня совсем перестали уважать.
— Ты, мой дорогой, носишься со своими чудесами как ребенок…
— Что-то ты слишком серьезная стала и разумная. Всесильная медицина.
Вот тут она обиделась и перестала со мной разговаривать.
А я на следующий день отправился в больницу. Захватил с собой белый халат жены и прошел прямо к девочке.
Девочка сидела на кровати и читала книжку. На меня она не обратила внимания. Я помигал веснушками, и она тут же отложила книгу и уставилась на меня.
Мы с ней побеседовали, и я сказал, что если она будет плакать, то волосы у нее никогда не вырастут, а вот если она будет петь, то из ее песенок я сделаю ей косички. Только петь надо с утра до вечера, прерываясь только на обед, ужин и тихий час.
— А полдник?
— Да, конечно, и на полдник тоже.
— У вас что, такой юмор оригинальный? – неожиданно спросила девочка.
Вечером моя жена рассматривала меня, усмехаясь на разный лад – у нее в арсенале сто ехидных усмешек, я считал. Потом она вздохнула и сказала:
— Сегодня на обходе девочка сказала, что в палату заходил дядька в моем халате, одетом задом наперед. Она предположила, что это был больной, удравший из второго корпуса.
— Почему же именно из второго? – осведомился я осторожно.
— Там у нас больные с нервными заболеваниями. Дети зовут их просто шизиками.
И она изобразила на лице сто первую усмешку – такой я у нее еще не видал.
— Ну-ну, — сказал я. – А чем теперь занимается эта девочка? Опять плачет?
— Она поет, — торжественно сказала жена.
Через две недели у девочки отросли волосы.
— Новый польский препарат, — объяснила жена и добавила вкрадчиво. – Скажи, а что надо делать, чтобы стать кудрявой? Погавкать, а? Я всегда мечтала стать кудрявой как болонка.

— А если я хочу вернуться в Город, — сказал он, помолчав, — помогут мне ваши Чудеса?
Солнечный человек покачал головой.
— Не думаю.

То ли это был городок, то ли гигантская клумба с потонувшими в цветах игрушечными домиками. Она спускалась с холма и, чем ближе подходила к городку-клумбе, тем более теряла ощущение размеров: то ей казалось, что она стала великаншей и, шагнув в городок, она непременно наступит на изящный домик, то, напротив, она ощущала себя букашкой, теряющейся в гигантских растениях.
Что же это, подумала она, шагая по полосатой от заборных теней дорожке. Дорожка бултыхнулась, как вода в бутылке, и она больно ударилась плечом о доски забора. Тут же что-то прохладное оплело ногу. Опустив глаза, она увидала стебель, пробившийся сквозь щель. Она отдернула ногу и отчаянно застучала в калитку.

Она сидела на низком широком подоконнике, в метре от нее была земля. Собственно, не земля, а сплошные листья, стебли и цветы, но ей казалось, будто она сидит на пожарной каланче – все где-то внизу, далеко, и ей было спокойно.
Она разглядывала странную клумбу: ни одного знакомого цветка, какие-то яркие, резкого цвета, непривычные лепестки, таинственные сердцевины, гибкие стебли.
А сколько в городе заборов!
В зарослях она уловила движение, а потом разглядела большого дымчатого кота. Он крался по тропинке, недовольно отмахиваясь от цепляющих его стеблей.
Ей стало смешно: этому коту тоже не нравится здешний растительный мир. Она позвала кота, и он очутился у нее на подоконнике. У него были прозрачные желтые глаза. Узкий зрачок по мере того, как садилось солнце, превращался в овал, а потом вообще стал черным бездонным кругом, и только по краям кошачьих глаз остались янтарные колечки.
Появилась хозяйка с лейкой, начала поливать цветы. Вода из лейки бежала ярко-розовая, или это казалось в сумерках.
Она слезла с подоконника. Темная комната казалась еще меньше, вещи выглядели мягкими и мохнатыми, она легла и стала отгадывать их очертания. Вот перекошенный от старости шкаф, сбоку у него темный круг, похожий на иллюминатор, быть может, это не шкаф, а остатки старинного корабля? Быть может, внутри вместо старого тряпья развешаны морские карты, приколочен компас, и на дубовой подставке лежит открытый вахтенный журнал с последней загадочной записью?
А стол… у него одна ножка слишком толста и неровна, что это с ней? Неразрешимая загадка… неразрешимая…
Она проснулась с ощущением толчка. В комнате было прохладно и голубовато. По полу расползались синюшные лунные пятна. Они неуловимо меняли форму, сжимаясь и растекаясь, словно медузы. Она замерзла, но боялась опустить ноги на пол, занятый лунными тварями, и взять со стола одеяло.
Кот сидел на полу возле ее кушетки и царапал когтями медуз. При этом он недоуменно поднимал лапу и оглядывал ее. Потом он бросил свое сомнительное занятие и прыгнул на кушетку. Медузы все растекались и растекались, в углу, где днем висело старое пальто, отчетливо проступали очертания человека, висящего вниз головой. Она совершенно замерзла, расстроилась, расплакалась и незаметно уснула, чтобы снова проснуться от толчка.
Уж не землетрясение ли начинается, подумала она.
Лунные медузы исчезли, было совершенно темно. Кот где-то затих, а может, удрал на охоту. Она на ощупь добралась до одеяла и застыла на холодном полу, потому что в саду зашуршала трава и послышался смутный разговор. Темный силуэт возник на фоне окна и, ловко перемахнув подоконник, очутился в комнате. Он сунул голову в окно и вполголоса сказал:
— Я сейчас открою дверь.
Это еще зачем, обалдело подумала она.
Он почувствовал ее присутствие, резко обернулся и спросил хрипло:
— Кто тут?
Чиркнула спичка и осветила его лицо снизу: тени поменялись местами и легли снизу вверх. Четко очертились верхняя губа, нос, над глазами легла косая тень ресниц. Глаза были светлые, с острыми, как гвоздики, зрачками.
— Кто тебя пустил сюда? – грубовато спросил он.
— Хозяйка, — она пожала плечами.
Он шагнул к ней, обжег пальцы и бросил спичку на пол. Она думала, что он зажжет еще одно, но он вернулся к окну.
— Что такое? – спросил его женский голос.
— Квартирантку пустили, — ответил он, перепрыгивая подоконник, и она почувствовала в его голосе досаду и небрежность. Ей стало обидно.
Снова прошелестела трава, и она осталась одна. Но страхи исчезли: шкаф опять был рубкой корабля, стол забавно изогнул свою толстую ножку, и на вешалке никто не висел вниз головой.

Утро вползало в комнату, постепенно высветляя предметы. Ей не хотелось просыпаться, она старательно жмурилась, хватаясь за обрывки снов, но сон не возвращался, а просвечивающие веки трепетали, как разноцветные крылья бабочек.
Тогда она вздохнула, повернулась к окну и увидела его лицо. Он стоял в клумбе под ее окном и, улыбаясь, разглядывал ее. Несмотря на улыбку, его лицо было мрачновато. Глаза она рассмотреть не могла, но помнила, что они светлые, со зрачками-гвоздиками. А губы были красивые, с глубокими уголками.
— Я войду, — сказал он бесцеремонно.
Она замотала головой, искренне огорчаясь, что у него такой нахальный голос.
— Но мне нужны кое-какие вещи, — заявил он, усаживаясь на подоконнике.
— Немного попозже, — сказала она.
— Но мне надо срочно, — ответил он, спрыгивая на пол.
— Да, но…
— Я уже здесь, — ответил он и, оглядевшись, полез под стол и начал вытаскивать какие-то трубки и сетки.
— Ну скоро вы там? Я хочу встать!
— Вставай. Ты же все равно спишь в одежде. – Он помолчал. – И без простыни.
Она со злостью отбросила одеяло. Он тут же обрадованно сказал:
— Конечно, с такими грязными пяточками я бы тоже рискнул лечь на простыню.
Она хотела что-то сказать, но почувствовала, как задрожал подбородок, и закрыла рот.
— Не стоит так огорчаться, — сказал он. – Я принесу простыни, а ты пока можешь вымыться под душем. Это в саду, я покажу.
По сырой дорожке они обошли флигель и вышли на полянку, свободную от цветов. Посреди поляны был устроен летний душ, огороженный деревянными стенками. Она зашла в кабинку, доходящую ей до плеч, и выжидательно посмотрела на него:
— Что ты стоишь?
— Я готов помыть твои пяточки.
— Я сделаю это сама, — глупо сказала она и покраснела.
Он засмеялся и исчез за углом флигеля.
Она с облегчением вздохнула, быстро разделась и отвинтила кран. Вода была ужасно холодная, она запрыгала, замахала руками, замотала головой, подставляя лицо струям.
— Замерзла?
Он стоял рядом и кусал травинку.
— Я мыло принес, а ты уже залезла. Возьми.
Она торопливо протянула над досками руку – как можно дальше, чтобы он не подошел вплотную.
Он отдал ей мыло и ушел, повесив на ветку полотенце.

Он пришел, когда совсем стемнело.
— Где ты была? – спросил он сразу же.
— Я искала работу, — ответила она. Ее не удивил его вопрос.
Он зажег свечу, сел у ее ног на пол и сказал:
— Не надо больше гулять одной.
В его широко раскрытых глазах отразились две свечечки.
— Почему? – спросила она. От сладковатого запаха цветов, от того, что его так волнуют его прогулки, и еще от чего-то неопределенного кружилась голова.
— Можно заблудиться. Городок наш весьма однообразен.
— Я за один день выучила ваш городок наизусть, — успокоила она. – Это простейшая клумба, разгороженная заборами.
Она рассмеялась. Ей было весело, как она считала, без причины. Но он остался странно серьезен:
— Ты можешь потеряться. Не ходи никуда без меня. Я буду приходить вечером, да?
— Да, — кивнула она.
Теперь он смотрел на ее руки. Они были в темных полосах.
— Я опять где-то вымазалась. Какая-то краска…
— Это кровь, — сказал он спокойно. – Надо осторожней с цветами. Если хочешь нарвать букет, надевай рукавицы.
— А чем вы их поливаете? – живо спросила она, вспомнив розовую воду в лейке хозяйки.
— Мясным соком, — неохотно сказал он.
Она поежилась.
— А зачем?
— Так надо, растут хорошо, — сказал он и положил ей голову на колени. Ее ладошку он положил сверху на свою щеку. Холодок отошел, будто наркоз, и она вдруг сразу почувствовала, что у него тяжелая голова, шершавая щека и теплые волосы на виске. Слишком много одновременно она почувствовала и сказала поспешно:
— Уже поздно.
— Выспишься завтра.
— А ты? Что ты будешь делать днем?
— Работать, — равнодушно ответил он.
— Где? – с любопытством спросила она.
— Знаешь что, беленькая, я буду отвечать не на все твои вопросы, — четко сказал он, поднимая голову. – А сейчас давай просто посидим и посмотрим на свечку.

— Послушай, мне совершенно нечем заняться.
— Отдыхай, гуляй в саду.
— Но мне просто не от чего отдыхать. И в саду я гулять не очень люблю, ты же знаешь. У меня от этих цветов все ноги в царапинах.
— Где? Дай я поцелую.

Она сидела у окна и вышивала на белой занавеске синие васильки. Здесь, среди буйного разнообразия цветов, она ни разу не встречала ни васильков, ни ромашек, ни астр, ни роз. Стиранная занавеска пахла свежестью, влагой и еще чем-то необъяснимым. Когда-то давно один мальчик говорил ей, что это запах моря. Что же это за море, о котором ей так часто приходилось слышать? Что же это за морской ветер, пахнущий стираными занавесками?.. Может, попросить его отвезти ее к морю? Он сможет, он умеет все. Но сначала он посмотрит на нее зрачками-гвоздиками и скажет:
— Ну вот. Теперь море. Чего тебе не хватает? У тебя теперь много красивых платьев, и качели я тебе сделал. Хочешь, в саду будет фонтан?..
Во флигеле и в самом деле теперь было хорошо: как маленькое солнышко, отражалась в лакированной мебели люстра, сияло голубое зеркало, где она отражалась в полный рост в своих красивых платьях. За стеклом тускло светились кожаные корешки книг, извлеченных из-под стола, которому они когда-то служили ножкой. Наверное, о море заговаривать просто бестактно.
Она услыхала в саду шаги и отложила занавеску. К флигелю подходила кудрявая девушка. Подошла, остановилась у окна, положив руки на подоконник, повертела головой и заметила с протяжным вздохом:
— Дааа, здесь стало уютно.
Она сразу вспомнила голос. Тогда, в ночном саду, эта девушка была с ним. И поза, поза была его: локти вперед и голова надменно приподнята.
— Что ты молчишь? – продолжала девушка.
— А что говорить? – искренне удивилась она.
— Что говорить?.. Зачем ты сюда пришла? Долго ли собираешься тут жить? Почему он покупает тебе платья, духи, конфеты?
— Я не буду отвечать, — сердито сказала она.
Девушка кивнула и сказала неожиданно спокойно:
— Значит, ты здесь надолго. Да, конечно, ты неплохо устроилась. С ним не пропадешь, работа у него надежная…
— Какая? – вырвалось у нее.
— Ты не знаешь? – с интересом спросила девушка. – Он не говорил?
— Нет.
— А ты не спрашивала? Вот ты какая… Ну ладно. Значит, тебе тут нравится, и ты уходить не собираешься? Ну ладно. Дело твое.
Девушка оторвалась от подоконника и шагнула прочь.
— А все-таки, какая у него работа? – спросила она в открытое окно.
Девушка обернулась и как-то криво улыбнулась ей.
— А он работает на бойне.
— Где? – изумилась она.

Он пришел, как всегда, вечером, поставил на стол коробку.
— Ой, ну зачем опять торт? Я уже смотреть на крем не могу.
— Тебе полезно, ты худенькая, — сказал он, разрезая торт на тонкие ломтики. – Такой ты еще не ела, он с орехами и лимоном.
— Я ела такой в прошлый четверг, ты забыл, — сказала она, рассеянно наблюдая за движениями его рук.
У него были очень чистые, загорелые руки с длинными пальцами, он осторожно водил ножом, стараясь не задеть кремовую розочку.
— А правда, — спросила она, — что ты работаешь на бойне?
Он положил ножик на тарелку и повернулся к ней:
— Откуда ты знаешь?
— Значит, правда?
— Ну и что? – спросил он.
— А зачем ты там работаешь? Тебе что, нравится эта работа?
Он поморщился.
— Нравится, что ли? – допытывалась она и не знала, правильно ли делает.
— Нет, нет! Трижды не нравится, — раздраженно сказал он. – Но кто-то должен и там работать. И к тому же, мне выгодно: цветы надо поливать. Всегда есть чем, не то что у других. У других цветы хуже, заметила?
— Так ты из-за цветов? – поразилась она. – Из-за цветов? На бойне?
И в этот момент начался дождь, собиравшийся с утра. Шумный могучий ливень. Он мгновенно брызнул на подоконник. Она подскочила к окну и, пытаясь поймать мокрую, надутую ветром занавеску, закрывала рамы.
— Черт возьми, — услышала она за спиной его голос и, повернувшись, увидела, как он выскочил за дверь.
Он вернулся через час, совершенно мокрый, остановился в дверях, не зная, чем вытереться. С его одежды текло. Лицо его показалось ей растерянным и огорченным, она спрыгнула с дивана, босиком пробежала по комнате и обняла его за шею.
— Что ты, я мокрый, — сказал он.
Она почувствовала, как моментально пропиталось дождевой водой платье на груди, как холодные струйки потекли по голым рукам. Он осторожно пытался отстраниться, но она еще крепче прижималась к нему, мотая головой и жмурясь.
Потом, когда они сидели вместе на диване, он сказал:
— Какие интересные цветы ты вышила на занавесках.
— Да, — гордо согласилась она. – Это васильки. Ва-силь-ки.
Он слегка отстранился, посмотрел на нее восхищенно-ласково.
— Завтра воскресенье, — сказала она. – Пойдем завтра в лес? Когда я шла в ваш город-клумбу, я проходила через чудесный лес, веселый и солнечный. На тропинках иголки, и шишечки, и желуди. Деревья прямые, а листья все такие резные-резные. Я бы назвала этот лес изящным. Изящный Лес. Ты бывал там?
Он покачал головой, продолжая смотреть на нее отстраненно и восхищенно. Она обрадовалась:
— Так пойдем? Лучше утром.
— Нет, — сказал он, и взгляд его поскучнел. – Нет, завтра с утра мы едем на базар в соседний город, надо продать цветы.
— Какие?
— Ну, я посрезал сегодня большую часть, их мог побить дождь. Обычно мы ездим с матерью, но завтра она с утра занята. В этом году надо продать как можно больше, я решил пристроить к дому второй этаж.
— Зачем? – ошарашенно спросила она.
— Ну как зачем? А мы где будем жить?
Она кивнула, думая о чем-то своем.
— А зачем везти цветы в другой город, чтобы продать?
— Ну а кто же их тут-то купит? Своих полно.
— Но я не хочу на базар! – она посмотрела на него с отчаянием.
— Ну что ты, беленькая. Подумаешь, базар. Зато у нас будет свой дом. В нем будет все, как ты захочешь, пол, стены – каким захочешь цветом. Захочешь – будет балкон. Я достану семена этих цветов, которые на занавесках…
— Васильков? – спросила она, оживляясь.
— Да.
— А птицы? Я хочу, чтобы были птицы.
— Хорошо, будут и птицы…

Утро после ночного ливня было яркое и свежее, как в тот день, когда она впервые увидела Город своими глазами. Цветочные джунгли пахли одуряюще, и тени на дорогу между заборами ложились тропически хаотичные, подвижные.
Он шел впереди, и нес цветы – целые охапки их – в двух эмалированных ведрах. И она тоже несла маленькое нетяжелое ведерочко, держа его очень аккуратно и чуть-чуть на отлете.
— Уже скоро, — сказал он, обернувшись. – Там автобусная остановка есть.
Цирк попался им навстречу на перекрестке, там, где сливались на миг дорога, ведущая в городок-клумбу, и дорога, ведущая в неизвестность. Что это именно Цирк, она поняла не по пестрым фургонам, которых никогда прежде не встречала, и не по разношерстной толпе, а по знакомому цилиндру Фокусника. Он совершенно точно мелькнул над плечом девочки, медленно и легко шагавшей под поверхности огромного голубого шара, который все катился и катился у нее под ногами, хотя не должен был.
Цирковая процессия прижала их к обочине дороги, пришлось пропускать. Он терпеливо пережидал, как пережидают дождь.
— Ну, пойдем!
Он двинулся вперед и уже ушел довольно далеко, когда она пристально посмотрела ему вслед, стараясь покрепче запомнить высокий широкоплечий силуэт, поставила ведерко с цветами на дорогу и легко побежала по тающим на глазах отпечаткам в белой пыли вслед Цирку, догоняя последний фургон.

Они сидели за колченогим столом в маленькой комнатке в недрах Цирка. Перед ними стояли чашки с чаем, мимоходом сотворенные веселым зеленоглазым Фокусником.
Ему казалось, что они сидят вот так, напротив друг друга, очень давно, но чай еще не остыл. Он уже так много ей рассказал и о море, и о кораблях, об островах и других городах, а она все слушала и смотрела внимательно и грустно синими глазами, иногда слегка прищуриваясь. Тогда лицо ее словно озарялось невидимой улыбкой. Словно солнце никак не могло пробиться сквозь облака.
Когда он попросил ее рассказать о себе, невидимое солнце потускнело. Она долго молчала, а потом начала говорить так, словно продолжала что-то, до того рассказываемое молча:
— А потом он начал болеть, и я взяла его к себе.
— В Городе ведь не болеют, — заметил он, понимая, что она говорит о Водяном.
— А он почему-то болел…
— Может, из-за колодца?
— Какого колодца? – не поняла она.
— Да приходилось ему… по колодцам погулять, — уклончиво ответил он. – Разве не рассказывал?
— Нет, никогда о колодцах не говорил. А что он там делал?
— Я толком не знаю. Да и неважно теперь, наверное.
— Наверное, — повторила она, задумчиво позвякивая ложкой о край чашки.
— А потом?
— А потом его не стало, — просто сказала она. – А ты все не возвращался.
— Он… умер?
— В Городе не умирают, разве ты не знал? В Городе невозможно умереть. Можно только перестать в нем быть.
— Да, я понимаю.
— Ну вот, он перестал быть, а я уже разучилась жить одна. Или научилась жить не одна. А ты не возвращался.
— Я не мог. У меня не получалось вернуться. Ты же понимаешь. Это же Город…
— Да, конечно. – Она словно прощала его. – Я ведь и сама не смогла в него вернуться.
— Ушла из Города и не смогла вернуться?
— Я не уходила, это Город ушел. Просто проснулась утром, а Города нет.
Она смотрела на него с каким-то тихим, покорным недоумением, смешанным с привычной болью утраты, и у него внутри что-то отчаянно зазвенело, как струна неведомого инструмента.
— И что же ты… как же ты дальше? – спросил он.
— Пошла вас искать, — спокойно сказала она.
— Кого искать? – осторожно уточнил он.
— Город и тебя. Но никак не могла найти. Я чуть было не осталась жить в одном городе-клумбе, с такими, знаешь, хищными цветами… Но однажды, — она оживилась и даже разулыбалась. – Я научилась плакать!
— Вода кусочками, — вздохнул он и тоже улыбнулся, вспомнив их разговор.
— А еще однажды я встретила Фокусника, и он привел меня в Цирк… А ты меня сразу узнал, даже в маске.
— Я тебя узнаю в любой маске. И даже раньше, чем вообще увижу.
Она радостно закивала и провозгласила:
— Мы пойдем прямо сейчас!
— Куда?
— В Город, куда же еще?
Она смотрела с надеждой и испугом, и он не знал, как сказать ей, что он забыл дорогу в Город.
— Я… не смогу его найти, — наконец выдохнул он.
Она ничего не сказала. Просто вспорхнула, как испуганная птица, и исчезла в цирковом закулисье.
Ну вот и все, подумал он, беря в руки кружку. Чай все еще был горячий. Он поставил чашку на место, взял плащ и двинулся по запутанным коридорам Цирка к выходу. И столкнулся с Фокусником.
— Куда это ты? – удивился Фокусник.
— Ухожу, — коротко объяснил он.
Фокусник секунду помолчал и спросил:
— Разве чай остыл?
— Нет, не остыл, спасибо. Мне пора.
— Но ведь чай не остыл? – снова спросил Фокусник.
Он пожал плечами и двинулся к выходу, который неожиданно возник за спиной Фокусника. Тот посторонился, пропуская его, и еще раз повторил вслед:
— Эй, чай не остыл!
— Да, конечно. Спасибо еще раз.
— Дурак, — неожиданно изрек Фокусник, исчезая за дверью.

Она догнала его на повороте.
Он издалека услышал ее быстрые шаги, утоптанная до каменной твердости дорога вызванивала их. Так уж получалось, что и теперь он узнавал ее мгновенно. Он продолжал идти, пока не услышал у себя за спиной ее запыхавшийся возглас. Тогда он повернулся и вопросительно посмотрел на нее. Она жалко улыбнулась и развела в стороны руки. Ветер мягко хлопнул ее по щекам, рванул прядь белых волос и исчез.
— Ну, беги обратно, — сказал он. – Сейчас дождь начнется.
Она зажмурилась и помотала головой.
— А что у тебя в руке? – вдруг спросил он.
Она застенчиво улыбнулась и показала ему пластмассовый флакончик.
— Это мне одна маленькая девочка в Цирке подарила. На прощание.
Она взмахнула флакончиком, и по ветру полетели стайки пузырей, переливающихся всеми цветами радуги.
Так вот из чего теперь надувают мыльные пузыри, подумал он. Из пластмассовых флакончиков с колечком.
Он смотрел на нее с усталой усмешкой. Он вспомнил, что бывает видно в мыльных пузырях.
Но, скользнув глазами по потемневшему небу, он все же пригляделся к пузырям, легкой стайкой окружившим их. На прозрачных, синих сферах улыбались забавные детские мордашки. Смеялись и подмаргивали круглыми разноцветными глазищами, сколько их, откуда это, подумал он и протянул к ним руку. Но они уже летели куда-то в темно-синее дождевое небо, сливаясь с ним.
Он почувствовал, как в его руку протискивается его ладошка, осторожно и настойчиво, как котенок, и накрыл ее плечи краем своего плаща.
Потом взял из ее рук трубочку с колечком, кинул куда-то вслед пузырям.
— Почему? – спросила она.
— Потому что сказка кончилась, и начинается жизнь.
— А я думала, это просто дождь.
И они пошли по звонкой дороге, и их серый плащ, один на двоих, растворился в дожде.

1969 г.

Реклама

Коментировать

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

w

Connecting to %s