Будитель

Звонкая, пригожая зима замкнула перевалы, завалила снегом и холодами крепостцы с заставами, меховой шапкой осела на покатые вершины.

Лютка поила коня, скалывая у берега ледяную корку; притопывала в мягких опанках , прижималась к шумно дышащему лошадиному телу.
Снег падал, сыпался и сыпался из небесной прорвы, а угрюмые прибрежные камни предвещали нехорошее. Тут уж молись – не молись… придёт.
Хруст снега – и рука потянулась к подсайдашнику, и костяная рукоять легла, прыгнула в руку… Человек возник, и Лютка вздрогнула – до чего черен лицом! Так и поняла девушка – скоро ночь, а рассвета ей не видать…
– Уходи по Веревскому шляху, – сказал человек. – Может, к утру жива будешь. Иначе – не карачун твое тепло возьмет, так облава.
Лютка посмотрела назад, посмотрела вперед, скакнула в седло – и понеслась на Верев, наперёд княжьих исправников и деревенских ловщиков.

А началось так – стали по деревням люди замерзать. Не насмерть, хуже. Сами белые-белые, трясутся – а глаза горят. К теплу тянутся, греются… вот так все тепло и выпили. В какой деревне мрази появились – пустеют дома, и очаги потушены, и хлева стоят стылые, и скотина вся – в кучу соберётся, и дохнет.
После этого деревни стали жечь. Никого не жалели.
Поместные баны роптали, но Господарь Ярош крут – граничные полки уберет с перевалов, и тогда не дружина, и не наймиты аланские будут дома палить. Мадьярский краль, или болгарский хан нагрянут. И поместьям тогда гореть!

…По Веревскому шляху, если свернуть на восход, погост был – деревянный частокол, башенка надвратная и несколько срубов. Оброк из погоста уже свезли, потому охраны там – наверняка пяток-другой пешек, и пара верховых – для разъездов. Можно, конечно, обойти… Но из приземистого сруба пахло очагом и похлёбкой, а в кладовых всяко найдется тёплый воинский кожух , или хотя бы плащ.
Лютка стояла в смятении у поворота, а потом видит – ворота приоткрыты, пешки во дворе мяч гоняют, ковы поснимали…
Девушка отступила за коня, разделась, в полвздоха одолела полтораста саженей, и порвала всех. Потом выхлебала котелок, что томился на очаге, сорвала вялившиеся ремни мяса, сколько успела; нашла хорошие сапоги, браки и бараний кожух – правда, не по размеру…
И тут кто-то заступил свет в двери, тренькнула тетива, а под ребра влетел самострельный болт. И одного не могла простить себе – что поверила тёмному человеку со взглядом ночного волка.

«Баю, баюшки, баю…
Не ложися на краю!» – пели бабы по деревням, повторяли нехитрый заговор, но однажды в дом Младичей пришла беда. Милка и не поняла тогда – просто в одночас стало знобко и страшно, голова кружилась, ломило тело, и очень хотелось горячего питья. Лихорадило девочку две седмицы, потом прошло. А вскоре отрекли её от задруги . Хотели убить, да отец сберёг – дал охотничий нож, дал козьего сыра в котомку, вывел ночью в лес – и как вытянет пониже спины плёткой! Так и бежала Милка через всю дебрь, в слезах да с ножом в руке. Только не Милка теперь её зовут, а Лютка.

Человек, влепивший в девушку самострельный болт, сидел у костра и грел руки. Посматривал на нее, запеленатую в одеяло.
– Хорош зубами стучать! – бросил неловко, повел плечом.
Был он молод и оттого ещё больше зол. А что – красив, так это не помеха, всё равно она его убьёт.
Между тем охотник вытер о портки широкий нож, оставив бурую полосу, подошёл, легко ступая в кожаных обмотках, посмотрел в лицо – и Лютка поняла: не убить. Да и не человек он вовсе – мрак лесной, до чужого тепла, до живой души охочий. Выпьет всю, до донышка; ни годика, ни денька не оставит… Потому как зима нынче студёная, а конца ей уже не будет. Вот и лютует, нежить-то.
– Не надо… – чуть слышно прошептала девушка.
Карачун неуверенно переступил с ноги на ногу. Потом всё-таки решил.
Лютка выдохнула, вдохнула, сжала зубы…

– НЕ НАДО.
Это уже другой голос, страшный и гулкий. Девушка решилась открыть глаза, а там – огни и белые перья летят круговертью, снежный вихрь воет, ломает деревья, а в него железные пики и серебряные молнии бьют, и вот истекает снег кровью, и уже от боли ревёт… Все, кончилось.
Тот, указавший ей дорогу, вышел на поляну, раздул костер заново, собрал ещё веток, накидал сверху… ушёл. А костер так до утра и горел, и ветки почти не обуглились.
Зачем спас, враг кромешный?
Наутро Лютка встала, заглянула под одежду, туда, где ломала кости и рвала тело злая сталь… Нет, ни царапины. И правда – карачун. Кого по голове долбанёт, а кому – вот так… Самострелом. Или, бывает – петлёй на шею, или… по-всякому. Главное – не верить. Тогда и жив останешься.

А про ночного волка говорят – приходит к людям, и сон крадёт, покой крадёт, и нет потом жизни человеческой, одна волчья, несытая и холодная. Лютая. Потому и называют его – Будитель.

***

– В Заречье опять вукодлаки объявились… Две поселянских облавы пропали, воев растерзанных по погостам находят… – старший исправник Мешко стоял, переминался в порогах, потом всё ж продолжил.
– Под Прешовом две деревни замёрзли. Жечь?..
Короткий кивок.
– Баны ватажников милуют. Татей из темниц выпускают… А мечи, ковы – в цене растут, и всё равно покупают. Зерно – тоже дорожает… В Вереве зимний торг скоро откроется – так уже четверо владетелей собираются лично приехать. На хлебный торг-то, поместные баны!
Князь поднялся с кресла, прошёл по скрипящим доскам. Резко повернулся, взлетели рукава с бобровой опушкой, сникли.
– Вот что. Собирай малую дружину, две хоругви аланских и городовой полк – и казну походную. Хочу земли свои обозреть. Недоимки взыскать, усердных пожаловать. По зиме путь хороший, санный. На третий день выступаем.

А в ночь не спал князь, ворочался, тенью тревожной ходил по горнице. Потом встал к окну, открыл ставень, перекинулся вороном – и улетел в холодное небо. Долго беду кликал, а как устал – в сокола обратился, потом – в ястреба, а под утро и вовсе снегом на землю падал, исповедовался.

Хрустко, сытно скрипели снега – две полные тысячи, пешие и конные – утопали в белом хлёбове , лошади парили, прозрачным дымком исходили люди…
Господарь Ярош смотрел на это безобразие – прищурившись, холодно синея из-под густых бровей… Усмехнулся, тряхнул головой, сбросил шапку – эх, зима-то какая! Говорят, последняя…
Врут.

Передовая чета рубилась с ходу, увязая в глубоком, рыхлом – серое на белом, красное на белом… Потом чёрное.
После боя, когда и дружина поостыла, и ватажников уцелевших сволокли на княжий суд – не удержался князь. Перед тем, как рвать – спрашивает: вы, позор отчий, за кого людей губите? За кого в сечу идёте; деревни пожгли, брашно последнее у пахарей отняли, дочерей их – за чьё имя бесчестили?
Молчат лихие, не знают – как ответить. И Господарь ни слова не вымолвил, пока не порвали всех конями. А потом, перед дружиной и деревенскими, обронил нехотя: скажи «за голову нашего, ватажного» или «за господина сотника» – тогда бы зарубили, как воев. А безголовых – чего жалеть?
И когда в Горицу прибыл, когда дары с поминками принимал – не просветлел лицом, не пожаловал из банов никого. А Плешку-ополчца, который отыскал ватажье логово – того одарил секирой и щитом. Лишь тогда – чуть потеплел, старику кивнул по-доброму…
Так и уехали из Горицкой волости, оставив роптать народ и бранный люд. Баны покрепче заперли терема и амбары… Да без толку всё! Княжья власть скоро и в Горице будет.

До Подгорного края гнали – будто ветер в спину. Только под Веревом отдых коням и людям дали. Раскинули шатры, костры запалили…
Два дня стояли. На третью ночь – засмурнело небо, задумалось. И князь был мрачен, и снова не спал, и плакали за дальним берегом лисицы с росомахами.
А потом – точно серебряный гребень воткнули в косматую гриву, расчесали тёмные пряди, глянула луна из-под нависших туч, звёзды – по одной, по три, да целыми гроздьями высыпали!
Тогда только и легли, и служба была нетягостна даже в самую лютую, предрассветную стражу.

***

– Сразу отдашь? – щекастый, упитанный молодец деловито потирал ладони. – Иль может, исправников кликнуть?
Лютка затравлено прижимала к груди истекающую теплом лепёху. Ноги дрожали, и даже драться не хотелось. Всё равно уже…
– Я… заплатила я! Две резанки, и ещё – булавка медная, в ней на полрезанки весу!
Булавку и гроши она добыла ночью. Подстерегла какого-то пьяньчугу, секанула раскрытой ладонью под горло… Только кости и брызнули.
– Не, негоже! – сын пекаря довольно скалится. – Мне гроши нужны – мука дорожает, дрова дорожают, соль, опять же…
Лучше б украла! Вон, лежат горкой – и пироги с вязигой, и ковриги с бортевым мёдом, и калачи… Хвать – и поминай, как звали! Только последнее это дело – воровать…
– Не, ну можно и по-хорошему… Можно ведь?
Лютка мотает головой, пятится, а сын пекаря будто не замечает, своё гнёт.
– Дом у меня – тёплый, печь недавно сложенная, полати – знаешь какие широкие? Ух, как вольготно, на полатях-то спать!
Так бы он и умер – с сытой лыбой да с дырой в груди, только раньше застучали копыта, завопили гонцы, расталкивая горожан, а в проулок вдавилось человек двадцать, и еще пяток-другой с горкой.
Её прижали к молодцу, и пахло от того хлебом, густым потом и очагом. А от кого и похуже несло, вон – кожемяка косолапый, медведь медведем, а ручищи-то какие!

А поверх голов непокрытых, поверх людского гомона и осторожных взглядов – рысили кони, скрипела сбруя, и ярились позолотой острые шлемы. Девушка задирала лицо, водила носом, привставала на цыпочках… Приметила.
Только мельком увидала, а всё ж в груди – боль и разруха смертная, и сладко, и боязно… И вправду – тот самый. Как исхитриться?

А пекарев сын потом улыбнулся – совсем незлобиво, хлопнул по плечу…
– Иди, а вот еще – коврига тебе! И гроши свои забирай. Видишь, праздник какой – Господарь Ярош пожаловал… Теперь честной люд не в убытке…
Лютка шла и скрипела зубами.

…А ведь еле живая дошла до Верева, без коня и снеди; в придорожных канавах спала – снегом закидавшись, и на проезжих нападать не стала. Того пьяньчугу – уж вовсе отчаявшись, он бы всё равно замёрз на улице, и никто бы не подошёл, не проводил бы до дому, к жене с детишками, к печке тёплой и к ужину, и так бы он околевал – пока под утро не нашли, не свезли в ров, и сколько ещё таких замёрзнет, а она просто… Просто холодно очень…

Будь ты проклят, князь!

Вука-кровопийцу , приветили люди, не человека. Смертным сном спит земля, и мёрзнут по деревням люди, и бродят по городам и весям тёмные, лютые звери, а самый лютый среди них – Господарем прикинулся.
Жену свою извёл, детей не нажил, богов истинных, отчих – прогневил… Потому как зима эта – последняя. И кому расскажешь, как разгонишь морок? Сама ведь от волчьего, злого корня – кто тебе поверит?
И всю ведь душу вынул, изверг, без остатка, безо всякой надежды – ох, как холодно, без души-то…

И не надобно. Тёмная сегодня будет ночь, студёная – в Детинце стража перемёрзнет, мёдами-винами греться станет. А соловых, сытых, довольных – сколько их на неё, одну, надобно? Сколько нужно воев на одну девчонку, голодную, лютую, жадную до крови, жадную до чужого тепла, до жизни непрожитой, украденной ночным тёмным зверем, что нынче Господарем кличется? Много их придётся, на одну Лютку-то. Все полягут.

***

В тереме, что приготовил князю Веревский властель , живых не осталось. Ещё рубилась дружина с мятежными полками, еще добивали по закоулкам Детинца банских приспешников – в хороших ковах, с изрядными мечами, еще скакали из-под становища у городских стен аланские наймиты – им всё ж таки долго ругаться с привратной стражей, и пропустят ли?
А в тереме – только кровавая пена, и запах боли, и вкус боли… Лютка облизнула губы – ко времени баны восстали. Пусть – неудачно. Да только князь всё равно мой будет.

А князь сидел на полу, в луже собственной крови, и блевал он тоже – собственной кровью, и дрожали перебитые пальцы…
– В глаза! В глаза смотри, падаль! – прошипела Лютка, яро, ненавидяще.
Господарь Ярош вздрогнул, сгорбился над душой своей пропащей…
Выдохнул, поднял глаза. Потом встал – на сломанных ногах! – прошел к окну, открыл ставни… А Лютка так и стояла, обмерев и не шелохнувшись.

– Грехов у меня много, – проговорил князь голосом звенящим – будто и не было порванного горла. – Сколько перед Богом исповедовался…
– Жена говорила – спал бы ты спокойно, о себе, о сыне нашем думал – вот-вот родится… Что ж тебе не живётся, ирод ты проклятый, когда ж ты успокоишься? Да только не стихнуть – единожды проснувшись…
Господарь Ярош обернулся – и увидела Лютка чёрного человека, и волка ночного, и даже отца своего – а это к чему? И глаза у князя холодны, и брови – как снегом присыпаны, вон, задувает из окна – только холода не чувствует она, и совсем не страшно…
И ноги вдруг подкосились.

– А кто спит спокойно – тех даже не похоронишь… Давно началось, может при деде моём, может – раньше… Душа из людей уходит, тепло уходит… И честь, и боль, и стыд – тоже уходят. Хорошо, если живы остаются… Даже нежить – совсем стыд потеряла. А недавно – мрази появились. Ни жизни, ни смерти… Если душа погаснет – уже не разворошишь, не раздуешь. Совсем мёрзлая. Таких – только жечь, пока всех людей не выпили.
Жену вот… тоже…

Лютка нашарила в луже крови чей-то меч…

– НЕТ.
Страшно, гулко звучит голос, и валится клинок из девушкиных рук.
– Зря я тебя будил, что ли? Вот так и живи. Я – ведь живу… как-то…

И князь отвернулся. Вздрогнули, опали широкие плечи… А Лютка так и сидела – между порванных тел, и тоже хотелось – чтоб её когтями поперек лица, или как вон того – об колено, или там, на лестнице лежит, которого она надвое…
Только некому. Князю сейчас перед Веревским вече ответ держать – за воев побитых да порубленных. И бунтовщиков оставшихся – казнить. А потом ведь уедет… В стольный град Вышень, или – в Прешов, суды править, или – на границу, под горы Угорские…
Одно только не могла понять девушка – куда злую стужу из души-то вынуло?

***

На Вышень-град – далека дорога. Тянется меж зимних полей, среди деревенек и городков, пахнет по дороге и лесом, и дымком из селянских хат, и в кузнях городских – куётся сталь, и в печах – хлеб подымается. Сыплется снег из небесной прорвы, и утопают в нём две неполные аланские хоругви, и городовой полк потрёпанный, и дружина малая, но верная князю.
Иногда к конному строю приближается быстрая, серая тень – и встречаются две пары глаз.
– Возьмёшь к себе в Вышень? Простишь ли? – спрашивают жёлтые, блестящие.
Вторые в ответ прячутся, темнеют под снежными бровями.
– Вот остыну сначала. А то, под горячую руку… Не помилую.
До Вышеня еще далёко…

Баны (паны) — владетельная знать.
Браки — воинские штаны.
Брашно — еда, в узком смысле — зерно, хлеб.
Ватажники — разбойники, бандиты.
Властель — хозяин волости.
Вои — воины, ратники.
Вук (волк)-оборотень по южнославянским поверьям тесно связан с вампиризмом.
Вукодлаки (волкодлаки, волколаки) — оборотни.
Задруга — большая семья с общим хозяйством, имуществом, связанная круговой порукой.
Кожух — верхняя тёплая одежда мехом внутрь.
Опанки — охотничья обувь из целого куска кожи или шкуры.
Погост — в данном случае временное укрепление для своза дани.
Тати — воры.
Хлёбово — славянское название похлёбки, супа.
Чета — небольшой отряд.

Реклама

Коментировать

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s