Бер

Боялся спать. Боялся темноты. Скрипа половиц, веток, бьющих в окно. Мать уходила на ночь, прикрыв дверь – разболтанное стекло тихо тренькало. Трррре!
На диване спала бабушка – и её храп разгонял темноту, сосущую пустоту в самой сердцевине мрака, и ветки стучали в окно дружелюбнее, будто здороваясь большими мохнатыми лапами.
Утром удивлённо открывал глаза: старый ламповый телевизор. Пыль, дрожащая в утреннем свете. Хрустальная ваза – когда за окном было шумно, она отвечала: дзззень! дзззееее…
Просыпалась мать. Потом бабушка – она ворочалась, ворчала глухо, словно разучившись говорить. Вставала, простоволосая, в местами выжженной рубахе, молилась перед образами. Начиналось утро.
«Мммыыээ!» – это значит, надо в туалет.
«Гыыыррр!» – пора кормить.
«Биаааатть!» – это слово запрещали говорить в детстве, но теперь можно всё. Особенно когда уже всё равно.
И так каждый день.

Телевизор включался с тихим «ппиуууу!». Переключатель – круглый, с торчащей ручкой. Он сухо щёлкал – и появлялся чёрно-белый, местами багровеющий президент. Щёлк – и вот ядрёная баба лихо пляшет, и казачки – под ручки, и в бубен кто-то, и рядом в барабан… Щёлк – а этот канал любил больше всего, из-за зелёненькой планеты и трёх буковок в левом углу.
На канале всегда шла война. Мать спешно переключала, бабушка тянулась к груди – то ли креститься, то ли ёкнуло…
«Мммыыээ!» – это значит…
«Обоссался!» – констатировала мать, и меняли памперсы. Раньше думал, что памперсы бывают только детские. Потом думать стало больно.
Потому что ночью всё страшнее спать, а в центре комнаты, разлёгшись тяжкой грудой, ждёт мрак. Он очень большой, больше раза в четыре. Чёрный и его все боятся. У мрака короткое имя, и, кажется, он сам себя боится. Блестит глазами, прячет голову под тяжёлыми лапами. Чтобы себя не выдать.
Бабушка храпит, и мрак в ответ ворочается, урчит – тихо, только б она не услышала.
Утром открыл глаза – телевизор, хрусталь, пыль в окне. Щёлк – и зелёная планета, три буквы, и двести двадцать погибших у селенья Самани. Вертолёты кружат в растерзанном небе.

Им было лет по пятнадцать, а может той, чёрненькой, все семнадцать. Мать давала уроки, и его закатывали подальше к телевизору – потому что дверь в гостиную до конца не закрывалась. Девочки хотели заглянуть поглубже в комнату, где рядом с телевизором был он. Он хотел посмотреть на девочек, но очень боялся.
«Ну, хули толпишься, дай тоже посмотрю!» – открыл глаза и встретился взглядом с карими и зелёными.
«Ой, здрасте!», – сказали зелёные. Карие промолчали, смотрели ласково и бессовестно. У карих была грудь, тонкая шея, а дальше голова не поворачивалась, и семнадцатилетняя вдруг утратила интерес. «Пойдём, сейчас училка придёт», – шепнула она. Стоял рядом с телевизором, и захотелось, чтобы «ппиииу!», и щёлк, и вертолёты. И огонь по глинобитным хижинам, гильзы сыплются в душный отсек транспортёра; сырой запах – дождь, грязь, когда вываливаешься в открытый люк…
В туалете зашипел бачок, ударил шпингалет, потом заскрипела дверь, а на кухне уже сидели они, разложив учебники. Пахло чаем и пирогом.
«Сёстры», – подумал ни с того, ни с сего.

Ночью мрак стал ещё сильней, и уже не боялся бабушки. Мрак вспомнил, как его зовут. Оказалось, Егор. Чёрные бусины катились по жёсткой щетине, падали в ковёр, вязли в старом ворсе, и ветки за окном махали косматыми лапами. Привет, Егор! Мрак засопел, повёл большими покатыми плечами. Спрятал голову меж лап. Не надо, я дома… Я лучше дома посижу…
Тьма звала наружу. Егор и забыл, как его зовут – так ему захотелось наружу.

…И запах мокрой земли. Ночью даже земля пахнет по-особому. Загребёшь ее, разомнёшь в ладони – и хорошо. Дождь – как он по листьям чокает, осторожно так, ненавязчиво… Каждая тлинка влагой наливается, листья мокрые, липкие – липа; паутинки свисают, возьмёшь листьев в руку, и ладонь долго не отдаёт запах…
А каштаны… шипастые шары, внутри коричневое, звонкое ядрышко… Кора, об неё трёшься щекой, оставляя на шершавом теле дерева свой тёплый, долгий след.

А по двору, мимо крашеных качелей, покосившейся избушки на курьих ножках и беседки, где всегда воняло мочой и пивом, шли, пугливо озирались в поисках алкоголиков и подростков. Молодая, с помятой причёской. Маленький, раз в пять поменьше – держался за руку и изумлённо хлопал ресницами.
В избушке пряталась и наблюдала пара голодных, жадных глаз.
Мальчик получил несильный подзатыльник, насупился, пока мама искала ключи. Лязгнула железная дверь, в подъезде прозвучали шаги. Стихли, а на детской площадке ещё сильнее запахло мочой – ветер подул с беседки. Потом пришли подростки, они пили пиво, потом пришли девушки, и разговоры ненадолго смолкли – лишь чмоки и шлепки, недолгий вскрик… В окне второго этажа зажёгся свет, послышался отборный мат, кто-то пообещал достать ружьё, его послали – и мужик в тельняшке раскрыл дребезжащий створ. Высунулся, что-то вопил про Афган, тряс рукой с зажатым бычком… Ружьё в окне не появилось, но через время открылась железная дверь, и он, в тапочках и трусах на босу ногу, разнося запах табака и перегара, пошёл на толпу. Трещала полосатая ткань, мелькали татуированные руки, выхватывая из навалившейся толпы чьё-нибудь ухо или тощую шею, потом его долго били, курили рядом…
Из избушки мрачно наблюдали, голодно блестели, драли бока о тесные бревенчатые стены …
Обнюхали съёженного от боли и забытья мужика. Поворочали, оставляя борозды на дряблом теле. Ушли с рассветом.

«Егорка сегодня именинник! У Егорки День Рожденья!», – его наряжали, на окаменевшие ступни надевали лаковые туфли – обязательно с острыми носами. Галстук повязывали. Расчёсывали, брили.
Лето скоро кончится, а значит, матери дома будет меньше, а бабушка всё реже встаёт с постели. Зато будет больше телевизора. Президента бабушка не любит, а уж румяных танцующих баб, и казачков, или патлатых гитаристов… Бабушка любит фильмы про войну, или включает новости – сидит, прямая как вешалка, мерит взглядами щекастых журналистов с камерами, упитанных правозащитниц…
«Мррази! Всё просрали!», – гневно шепчет, озирается – не услышит ли? Нехорошо при внуке.
За окном плачет мальчиш – и звонкий шлепок поддаёт ему голоса, потом ещё несколько звонких сочных плюх, ты будешь слушаться или нет, совести у тебя, мать бы пожалел, с утра до ночи над тобой трясёшься…
Хлоп, хлоп, хлоп – летят, сбиваются с ног сандалии – и тишина.
«Ну-ка вылазь! Вылазь щас же! Идиот!!! Женечка, выходи, там грязно, там темно, иди я пожалею! Сука…» Мать бессильно садится рядом с избушкой, размазывает обильную воду по синим векам, а мальчик жалеет себя в тёмном и сыром углу. Когда узкий лаз заступит чья-то тень, или просто в углу обнаружится большой паук – полезет наружу (ладошки в грязи… коленки тоже…).
«Совести у тебя…»

В первом классе Егорку загнали туда мальчишки, и он просидел до позднего вечера, аж до десяти часов. Сначала выходить было страшно, потом стыдно. А потом всё равно пришлось, потому что искали с милицией, и весь двор на ушах стоял. Егорка смотрел на двор из темноты бревенчатого поруба, и трясся от сырости.
Много болел, часто пропускал школу. В восьмом классе пробовал траву, сидели в избушке втроём – щуплые подростки, а потом его вырвало, и куда-то несли, и он проснулся дома, на полу, прикрытый тощим синим одеялом. В ПТУ проучился два месяца, потом работал грузчиком, дворником… В восемнадцать его привели в военкомат, побрили, выдали верх от военной формы; в полосатых трениках и камуфляжной куртке он оказался в поезде, идущем на юг.
Сидел на броне, гладил автомат и белозубо, счастливо скалился в ответ улыбчивому солнцу. Лысый, светлокожий и тощий, таких ещё два десятка напоролись на фугас. Он кричал, горел, его тащили, оставляя на земле обрывки кожи и штанов. Как мать выбивала пенсию, какими неправдами добилась операции… К нему вернулось зрение, слух, и он проклял всё, чему мог припомнить имя. Но имена забывались, а дни уходили в серое беспамятство.

«Биаттть!» – потому что выключили телевизор. Там ещё оставались имена, потому так жадно вслушивался в знакомое. При поддержке вертолётов…Попали в засаду… Нас убивают, падлы, а вы танцуете, гандон ваш презик…
«Егорка, хочешь кино? Хочешь вот юморина идёт?.. А про ментов?»
«Биать!!!»
«Ну не смотри ты эту гадость!» – заботливая…
«Бессмысленный он… Душу отдал, а тело мается, может и к лучшему бы, прости Господи…», – бабушка лучше знает. Бабушка поможет… Бабушка рядом…
«Отдала бы его, Катерина…», – бабушка поможет. Бабушка рядом… Мама лучше знает… Меня зовут Егорка…
«Отдала бы ты куда-то, всё равно грех брать, что так, что эдак… доченька… Господи ты боже мой… за что наказание?»
«А куда… он ведь как растение… мууу… мууу… а если обидят? А он только муууу… муууу…»

«Блять! Где я?! Гдееееееее яаааа…»
Бер прятался в черноте комнаты, скрипел зубами угрюмо. Взрыкивал от боли, водил плечами, боялся разбудить спящих. Если проснутся – конец.

Почтальон стучалась, потом взывала к кому-то в пустоте квартиры. Ушла, пропихнув записку под дверь. Назавтра пенсию не принесли, послезавтра тоже. Мать пошла на почту, отменила уроки. Телефон надрывался гневно и бесполезно. Бабушки в доме не было, она исчезла, оставив долгий запах корвалола и чужих людей. Люди были в белом, у них блестело что-то во лбу, и, кажется, вспомнил – врачи… После этого мать уходила в школу, потом к бабушке, теперь за пенсией. Егорка стоял с коляской в углу комнаты и слушал стекло. Трррре! Трррре… Трррре!!!
Ключ повернулся, и сразу жарко, и сердце, и вдохнул…
«Заходи, да он не страшный. Просто инвалид, и говорить не может», – это каряя.
«Дура, сказала б, что сегодня английский, и не парилась!», – зелёная.
«Нет. Меня Катерина Игоревна просила присмотреть… поздно вернётся, а он совсем никакой. Ну не могу я, жалко ведь!» – взмолилась та, у которой грудь.
«Сёстры», – подумал ни с того, ни с сего.
Включили телевизор, смотрели сериалы.
«Ирка гонит, что с Серёгой не гуляла. Я тебе говорю, дура, он тебя первый кинет. Нельзя, чтобы первый», – увещает младшая.
«Люблю», – вторая вздыхает.
Щёлк – и новости, щёлк – реклама, щёлк – снова кино. Школьное, ненастоящее.
«Смотри, он глазами водит! А если всё слышит? Слушай, ты ведь никому не говорила, куда мы пойдём? В школе узнают – запозорят…»
«Сама ты, Верка, дура! – старшая обижается, встаёт порывисто. – Ты первая мне про Серёжку сказала, никто ведь раньше не пикал, мы полгода встречались, это всё твои… Сука, сука, ненавижу!»
Летит чёрная туфелька, падает с серванта портрет деда – жёлтая фотокарточка, широкие плечи в кадре, автомобиль «Москвич» за плечами…
«Подыми!»
«Не буду, ты сбросила, ты и…»
Кареглазая, тёмная, встаёт и молча ставит на место дедушку. Всматривается: «красивый… таких мужиков теперь нету… красивый какой…»

Во дворе появился маньяк. Об этом знали все, и детей загоняли в подъезды дотемна, засветло дежурили у песочницы и у магазина бдящие старушки. Мамы нервничали, папы ходили с кастетами в карманах. Кастеты – это для мам, потому что драться никто из пап не умел давно и вообще неправда.
Подростки по вечерам также пили, и ждали маньяка. Сначала думали на бомжа, избили, затолкали в домик, ссали в окошки. Бомж больше не появлялся, а маньяк всё равно изнасиловал девчонку, её младшенькая сестра сбежала, но хотела повеситься, и за это её кололи в психбольнице. Потом пропал школьник. Его не нашли.

Во дворе появились менты, они были совсем как не из сериала. Матерились, хлопали дверьми уазика. Егорка в страхе вслушивался в окно. Смотреть не мог – был повёрнут к телевизору. Теперь подростки бухали и ночами, они жаждали порвать маньяку жопу и выпустить кишки, но в итоге просто били афганца, потом их нашли крепкие мужички в тельняшках, и больше во дворе не шумели.

…А тихо как, и осень, и темно, и листья – шуршат. Шшшшур!
Стучат каблучки, и мама возвращается из гостей с сыном, тот ревёт, и она плачет в трубку телефона.
«Больше мне не звони, ты не смеешь меня так мучить, ты обещал… Обещал… Не возвращайся!»
«Я хочу к папе!», – верещит мальчиш.
«Нет у тебя папы! Козёл твой папа!»
«Не козёл! Не козё-ооооол», – пяти лет от роду, садится в сырую грязь, сучит ногами, вопит несносно.
«Не козё-оооол! Он подарки дарит, а тебе жалко!», – не хочет подыматься, пускает пузыри и загребает грязь маленькими ручищами.
Его лупят, тоже ревут, и снова лупят, и так нещадно.
Зверь рычит, хрипит и чешет напролом – и женщина цепенеет, визг ломает осеннюю корку льда в чёрных, грязных лужах. Косматый, большой, больше чем тьма – несётся, и хватает зубами, и в темноту его, маленького, ревущего, мельтешащего…

Гроб выносили трое, и четвёртый никак не нашёлся, потому что бесплатно. А соседи не хотели нести его – большой, бездвижный. Стояли мать и бабушка, которая поправилась из больницы. Соседям накрыли в нищей, распроданной квартире – но это после похорон, хоть кто-нибудь, а придёт, соседи ведь…

Приезжала милиция, с собаками бродила по двору – вяло, безнадежно. Мальчишку, пропавшего с вечера, не нашли, а мать с ума ополоумела. Медведь, кричит, унёс. Медведь унёс… Дура!

А ты вдыхал запах маленького, мягкого тельца, и нёс его в берлогу, и прятал ото всех – чтоб никто больше не обидел. И маньяки, и подлый папа, и злая мама, ну не плачь, мальчиш… Уррррр! Рррррр… не плачь, и чёрные слёзы катились по твоей, темнее ночи, шерсти.
Малыш заснул, вцепившись ручками в жёсткие космы, сначала страшно было, а вот теперь заснул, сопит, медвежонок… урррр…
В берлоге хорошо, тепло, ты убрался, и почти не воняет, и еловая лапа в углу, принёс вот, и перезимуем…
Меня зовут Егор, вспомнил ты. На днях я умер, вспомнил. А у медведей не бывает столько лап…
И стало страшно. Потому что тварь.

Егор вышел из маленького домика – и как помещался? Внутри спал ребёнок. Егор пошёл куда глаза глядят. Глаза глядели в ночь, потом было утро.
Утром мальчик проснулся, уехал катафалк, разошлись гулящие, двор опустел, и мальчик долго мёрз у двери подъезда – пока не открыли. Татуированный дядя в распахнутой куртке, полосатой майке, вышел, закурил в проёме. Потом подмигнул – и долго дверь открыта?.. Иди уже!
Мальчик робко скользнул в черноту, потом до третьего этажа бегом – там лампочка горела…
Ветеран докурил, смотрел в осеннее небо. Падали листья.
Как мы, подумал. Совсем как наши ребята.

Реклама

Коментировать

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

w

Connecting to %s